Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 14
— Нам надо туда, — он указал в лес. — Надо… очень надо.
И поднялся, медленно, словно во сне.
Сделал шаг.
И ещё один. Затряс головой, пытаясь высвободиться. И сделал ещё шаг. И следующий. И вдруг, сорвавшись, бросился вперёд.
— Орик! — Ликий забыл про тишину. Да и какая тут тишина, если мальчишка ломится прямо через лес, что лось молодой. Нет, лоси двигаются даже тише, а этот…
Надо было уходить.
Ещё вчера.
Или в тот момент, когда стало ясно, что с Кирием неладно… или просто… а теперь что? Хотя понятно. Он клятву давал. Впрочем, без неё Ликий не бросил бы ученика.
Он быстро понял, что догнать не сумеет.
Пусть Орик и шёл напролом, но быстро. Да и сам он юркий, легкий на ногу, Ликий же тяжелее и медлительней. Лес не терпит спешки. Вот и осталось, что встать на след и надеяться, что злая сила, тянувшая Орика вперёд, туманившая разум его, отступит раньше, чем на пути мальчишки встретится кто-то по-настоящему опасный.
Ликий и богам бы взмолился, если бы это могло помочь.
Он почти успел. Он даже поверил, что успевает.
Вот шаг Орика замедлился.
Вот мальчишка остановился. Даже замер, прислушиваясь к чему-то, хотя сам Ликий ничего не слышал.
Не ощущал.
Вот качнулся… и сделал шаг. Ещё один. И ещё… и снова сорвался на бег, но уже далеко не такой стремительный. Ликий прибавил шаг.
Быстрее.
И сердце колотилось.
Лес поредел.
Посветлел.
И вовсе отступил, сменившись лугом, на котором Орик снова застыл. Он опустился на корточки, потом выгнулся, будто принюхиваясь к чему-то, а вот распрямиться ему Ликий не дал. Он ударил в спину, сбивая с ног, навалился сверху, заодно схватив руки, прижав мальчишку к земле.
— Орик… Орик!
Тот не слышал.
Не отвечал. Ерзал, хрипел и… и в какой-то момент просто затих. Чтоб…
— А теперь, — голос этот раздался слишком близко. И Ликий подумал, что в другом случае ни за что не подпустил бы чужака так близко. — Отпусти его и поднимайся. Медленно.
И сказано это было спокойно, с уверенностью, что приказ будет исполнен.
— Н-нельзя! — чужой язык давался тяжело. Давно уже Ликий не говорил на нем. — Он… болеть.
Он перевернул мальчишку на спину, прижал пальцы к тонкой шее. Дышит. И сердце бьется, что хорошо. От этого прикосновения Орик вдруг вытянулся.
Голова его запрокинулась, губы побелели.
Думай, старый шакал… там, сзади, один. Кто? Насколько силен? И… будь Ликий один, он рискнул бы. Развернуться. Ударить.
И бежать.
Но… с Ориком не выйдет. Тот раскрыл глаза. Чтоб… в них клубилась живая черная сила.
— Он… темный сила. Звать. Не совладать! Я просить… я… плохой учитель. Он — сын хана. Спасти. И проси выкуп. Отец богат. Много-много золота. Лошадь. Много лошадь. Что хотеть, проси… я…
— Выкуп, значит… выкуп — это хорошо. А вот про темный дар можно поконкретней?
— Некромантия.
— Некромантия, — голос говорящего звучал глуховато. — Так… выруби его.
— Что?
— По голове дай! Только не сильно. Не покалечь. Нужно, чтобы он потерял сознание…
— Я иначе.
Орик дышал мелко и часто. И теперь Ликий слышал силу, скрытую в этом теле. А ещё начал понимать, что может произойти. Пальцы с легкостью нашли жилу на цыплячьей шее, закрыв ток крови. Орик дернулся и затих.
— Хорошо, теперь вставай. Медленно…
Ликий подчинился. И сам же, не дожидаясь приказа, наклонился, подхватил обмякшее тело.
— Мальчик не уметь. Сила закрыт. И теперь ожить.
— Чтоб… — за спиной обнаружился мужчина в расшитом золотой нитью зеленом халате. Халат был коротким, по местной моде. Но впечатлил не он и не перстни, украшавшие пальцы мужчины, и даже не клинок в его руках, но огромный, едва ли не выше человека, кабан.
Ко всему покрытый чешуей.
Из пасти кабана выглядывали клыки, каждый, пожалуй, с руку человека будет. Ликий сглотнул. И человек обернулся.
— Не стоит переживать. Малыш мирный, если, конечно, я не прикажу, — человек придерживал кабана за клык, и почему-то это не внушало доверия. — И вообще, радуйся, что тебя мы нашли, а не Каэры… у их собачек разговор с чужаками короткий. Так, давай сюда своего пациента… сын хана, говоришь?
— Да. Любимый, — поспешил добавить Ликий.
Глядишь, и не тронут. Ценных заложников выкупают или обменивают. Ликий лишь надеялся, что хан согласится на такой обмен, что мальчик ему всё-таки нужен.
— А не похож он на любимого… ладно, пошли. Учти, кабаны бегают быстрее человека… да клади ты его на спину.
— Нет, — Ликий покачал головой. — Не тяжел. Я нести. Он… ученик.
— Ученик?
— По крови.
Мужчина хмыкнул и, склонив голову, поглядел так, по-новому.
— Очень интересно… ладно, на месте разберемся. А вы тут вообще как оказались?
— Грибы искать. Заблудиться.
Чушь, конечно.
Но… пока настоящий допрос не начался, сойдет.
— Грибы? Понимаю… места тут хорошие. Грибные. Сам вот люблю. Особенно трюфеля. Правда, пока ни одного не нашёл, но главное ведь не результат. Главное — процесс! Процесс — вот, что вдохновляет… Да не дергайся, не тронет он. И под ноги смотри. Может, всё-таки на Малыша?
— Я сам.
Возражать мужчина не стал. Поднялся на цыпочки, огляделся и, сунув два пальца в рот, свистнул. Причём получилось громко, заливисто. На свист его из ближайших кустов выскочила уже знакомая свинья, правда, камзол сменившая. Новый тоже был зеленым, но темнее. Впрочем, ткань столь же роскошная.
И шитье.
И берет имелся, правда, прикрывал другое ухо. А неприкрытое, загибаясь треугольником, падало свинье на глаз.
— Идите за ним, — ютландец указал на свина. — Тут недалеко… впрочем, думаю, вы знаете, куда идти. И поторопитесь, если не хотите попасть под спонтанный выброс темной энергии. Времени у нас не так, чтобы много.
Орик дышал.
Часто. Поверхностно. И с губ его стекали нити слюны, которую он не пытался сглатывать. Глаза все ещё были открыты, но тьмы в них становилось больше.
— Вы… помочь?
— Конечно, — кивнул ютландец, который шел следом, при этом не выпуская из рук свиного клыка. Вряд ли это имело смысл, потому что не в силах человеческих удержать подобную тварь. — Грибник не имеет морального права отказать в помощи другому грибнику!
Прозвучало издевательски.
Но мальчишка на руках наливался жаром. И Ликий кивнул. А потом сказал:
— Спасибо.
Орик горел.
Он знал, что рано или поздно умрет. Ещё в тот момент, когда божественная кровь, которую он пригубил из чаши, опалила рот, он понял, что не достоин великой чести. А значит умрёт.
Кровь и божественная сила опалили язык.
И нёбо.
И вся его суть воспротивилась принятию её. Она же ухнула внутрь, и жар побежал по кишкам, а потом рванул обратно. Орик пытался удержать, памятуя о наставлениях учителя, но не сумел. Кровь вырвалась изо рта грязным потоком, смешанным с желчью, а он слег в горячке.
И горел, горел… а потом дар запечатали. Сказали, что поможет, что удержит, что он должен быть благодарен за милосердие… а у него не получалось.
Теперь Орик тоже горел.
Сгорал, но никак не мог сгореть до конца. Внутри рвались божественные цепи, призванные сдержать проклятый дар его в узде. И черное солнце пылало всё ярче. А вокруг клубился туман.
— Какой забавный… — этот голос заставил пламя отступить. — А почему он такой?
— Какой?
Ещё одна женщина.
Откуда в лесу женщины?
Или не в лесу?
Что… где он? Орик хотел открыть глаза, спросить, но веки налились свинцовой тяжестью. А на грудь упало солнце. Зеленое.
И это солнце придавило другое, его собственное.
А потом разрослось и обняло. Оно было горячим, но… не злым? И пусть причиняло боль, однако эту боль Орик готов был терпеть.
— Не знаю. Неправильный! — первый голос был звонким.
— И чем он неправильный?
— Ну… говорю же, не пойму… там, внутри. Вот тут!
Палец — а теперь Орик чувствовал и его — ткнул под ребра, выдавив воздух. И тот вышел из груди с некрасивым звуком, за который тотчас стало стыдно. Пусть Орик и не знал, где находится, но понимал, что нельзя вести себя неподобающе.