Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 10
Туда, вниз, по тонкой, но диво прочной нити.
— Нет! — Аахым вдруг осознал, что произойдет дальше. Мир сделался серым, вязким. И он сам, сколь ни рвался, не способен был получить свободу. Душа рвалась, но не имела сил вырваться.
И…
Аахым видел то, что происходит вовне.
Мертвецов, что один за другим выходят, чтобы найти своих жертв. Вот только эти двигались иначе, рывками, покачиваясь, будто кто-то извне управлял ими, как дитя управляет куклами.
Но мертвецы-куклы тоже справлялись.
Находили жертв.
Вот кто-то ударил камнем по голове певца, и тот рухнул. Вот другой просто вцепился в волосы и потянул куда-то человека, вопящего, брыкающегося… вот третий… и четвертый. И нить молитвы оборвалась, а следом, спустя мгновенье, задрожали стены реального мира, готовые рухнуть под собственной тяжестью.
Нет! Тогда все зря, тогда…
Нить дернула, и душа полетела ниже, а потом её поймали, сдавили когтистой лапой. И это тоже было больно.
— Я… — Аахым развернулся, чтобы увидеть уродливую покрытую шипами харю демона. — Отпусти меня! Немедленно! Я жрец! Я твой повелитель! Я…
Тварь разглядывала его с интересом. В выпученных глазах её отражался сам Аахым, но и только. Ни искры разума, ни тени его… и пасть раскрылась широко.
Аахым заорал, но… кто его слышал⁈
Хан Валисий осознал, что совершил ошибку. Точнее не он, но его отец, который решил, что этот шанс нельзя упустить.
Как же. Их род древен.
Их род славен.
Их род незаслуженно позабыт. И обнищал потому, что хан позабыл, чем живут истинные дети Танери… что холодное железо создано, чтобы проливать кровь, а не…
Голос отца, сипловатый и злой, нашел поддержку среди других голосов. А храмовники подсказали, как и что надо говорить, чтобы быть услышанным. И собрав недовольных, предложили возродить былую славу.
Храмы… нельзя верить храмовникам.
И сейчас, глядя на собравшихся в пещере, Валисий с трудом сдерживал желание заорать. Да и то потому, что крик показал бы бессилие его.
Надо было возразить отцу… но он возражал, за что и получил плетью по спине. Старик, переживший несколько войн, назвал Валисия трусом. А объяснить, что это не трусость… что не из страха он… не из того страха, который заставляет отступать с поля боя, но из того, что сжимает сердце ледяной рукой при мысли о сестрах и младших братьях, на которых падет гнев хана…
Нет, старик не готов был слушать.
И младшие… они смотрели так, будто самими этими сомнениями Валисий показал собственную слабость. В глазах их, прежде восторженных, он увидел презрение.
И отец, указав на них, сказал, что, если Валисий не готов пойти, то другие сыновья точно не опозорят его седины.
Тогда Валисий промолчал.
Склонился ниже перед родительской волей и сказал, что не нужно отправлять младших. Он сам пойдёт, ибо он — лишь меч разящий, тогда как отец — рука, которая этот меч держит. И что хороший сын всегда исполнит отцовскую волю, чего бы это не стоило.
— Ты больно мрачен, Валисий, — произнес Этай-хан, сидящий рядом. — Не веришь нашему другу?
— Жрецам верить — ума не иметь, — Валисий окинул взглядом собравшихся.
Воинство?
Разнородное и бестолковое.
У дальней стены устроились Итшеры, сразу четверо братьев, каждый со своей сотней. Впрочем, сотня — это громко сказано. Может, в былые времена и водили они сотни, а теперь хорошо, если десятка два бойцов привели. Правда, бойцы свирепые, тут сказать нечего…
Говорят, род раскололся.
Младшая ветвь откликнулась на призыв Великого хана и ушла служить, кто-то даже в Золотые пробился. А остальным нашли место в ханских гарнизонах, и тоже с перспективой. И променяли они волю с гордостью на право носить цвета хана…
Валисий и сам подумывал.
Правда, он староват для такого, но…
Старшие Итшеры здесь. Пьют и веселятся, вспоминают о подвигах былых, меряются красотой клинков, да только клинки те, как и доспех, от храмов получены.
И в долг, а не в дар.
Хорош союзник, нечего сказать.
Дальше, в тени стены прячется молчаливый Эвилий. Тонкокостный, сухолицый, поджарый, как степной волк. И опасный, как скорпион. Род его не богат, но знатен.
И хану верен был.
Так что странно видеть его здесь. И потому взгляд Валисия снова и снова возвращался к фигуре, что застыла с кубком в руке.
— Девку с братом не поделил. Он всё не женился. Говорил, ищет особую, такую… ну, сам понимаешь, — Этай-хан явно скучал, и интерес заметил, и счел нужным пояснить.
Валисий кивнул. Знает он, что такое сердца боль.
Он тоже не женат.
Как его Аимет умерла родами, так больше и не сподобился, хотя отец сперва намекал, потом требовал, потом и плеть изломал о непокорную спину, но… Валисий просто не мог.
Не хотел.
И в кои-то веки не уступил отцу. Сказал, что род на нём не прервется, младшие братья вон есть. Если с ним чего и приключится, они протянут нить крови. Так что да, он понимал Эвилия.
— Вот и встретил такую, что глянулась. И отца попросил, чтоб отправился с дарами, как оно положено. Узнал, не сговорена ли красавица, да и просто… тот и отправился. А с собой брата старшего прихватил. Ему девка тоже глянулась. Так что сговориться сговорились, но…
Эвилий повернулся, будто почуяв, что о нем говорят. И Валисий склонил голову.
— Нехорошо, — произнес он. — Когда брат с братом так…
— Ну да… так-то… Эвилий сразу и отделился. Точнее как… земли-то ему не досталось, но коня забрал, людей кликнул. Его знают. Уважают. Вот и пошли.
Но куда идти?
Почему не под руку хана?
Или… самому уйти легко. Воину в поле и ветер друг, а земля за перину сойдет, но, когда с тобой люди, все сложнее. Людей кормить надо. И их коней, и их семьи. А храмы всегда привечали воинов.
Храмы богаты.
Золото же многие проблемы решить способно. Только…
— Не так что-то? — поинтересовался Этай-хан.
— Всё не так, — тревога внутри нарастала. — Жрецы обещали, что крепость рухнет. А она стоит. Теперь демона вызывают…
— Возлюбленного сына Айлура…
— Кучу дерьма можно назвать розой, но от этого иначе пахнуть она не станет.
Этай-хан хохотнул.
— А ты прям поэт…
— Я не поэт. Я… неспокойно, — Валисий потрогал глазницу и, поморщившись, вытащил стекляшку, которая вдруг показалась неудобной, мешающей. — Демоны — твари, с которыми людям не по пути. Всегда тварями были. И наши предки завещали демонов бить, себя не жалея. А жрецы вот людей режут им на радость. Я же тут сижу. Сижу и жду, когда зарежут столько, чтобы демон явился.
— Явился и ударил по врагам…
— По врагам и мы могли бы ударить. Ты же видел. Крепость почти не охраняют. Людей там мизер. Почему нельзя было нормально? Чтоб… не знаю… по-человечески? Обойти. Подняться по стенам. Вырезать часовых. Открыть ворота…
Раздражение, кипевшее внутри столько времени, выплеснулось.
— Почему мы, воины, сидим здесь и пируем, празднуем победу, которой нет? И… это вот всё…
Прозвучало громко. Вот только слова эти вызвали смех. Этай-хан поморщился и произнес:
— Жрецы…
— Жрецы, обряженные в платья, командуют воинами, — Валисий тряхнул головой. И замер.
Ухо уловило неправильный звук. И Валисий вскочил.
— К бою!
Он не знал, что случилось, но знал — случилось. То самое чутье, которое некогда позволило поднять сотню по тревоге задолго до того, как взвыли трубы. И отразить удар. И выскочить, сохранив жизнь свою и своих людей… не всех, да, но многих.
И заныл утраченный глаз.
И меч покинул ножны. И…
— Валисий, хватит уже…
Только Эвилий вскочил на ноги, прочие же сидят. Смотрят с недоумением, с насмешкой даже… люди… они слушали сперва его, потом жреца.
Теперь и вовсе не хотят больше слушать.
Хотят пить и делить призрачную добычу.
— К бою! Что-то идет не так! — Валисий повернулся к выходу. — Пение смолкло… слышите? И… кричат…
— Жертвы кричат, — отмахнулся кто-то из младших, вытягиваясь на ковре. — А ты, старик, стал слишком тревожен.