"Фантастика 2026-194". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 1272

Нет, надобно склонить их головы, поставить Граничный Орден под царскую руку, пусть отчитываются государю, как всякий иной приказ. А во главе поставить человека достойного, чиновного, кому не безразлична судьба отечества, кто не даст им вольности и не позволит жечь невинных. Имя ему — граф Добринский, канцлер Посольского приказа. О нем всяк знает: строг, но справедлив, взяточников не жалует и за дела головой отвечает.'

Вот же забавно выходит: Орден по их словам и дурён, и жаден, и вороват, иномирцев то ли ловит, то ли нет, но прогонять они его не прогоняют, потому что сами искать по лесам чужаков не рвутся, зато хотят надеть ошейник и укоротить цепь, дабы орденцы, точно царевы псы, бегали и гавкали по приказу псаря. А псарем надо поставить Добринского.

Только умные господа не подумали, что Орден за свою службу ни земель, ни титулов, ни сундуков со златом не получает, потому делает свое дело честно и бесстрастно. Ежели во главе будет стоять граф Добринский, известный политик, владелец немалого числа деревень и городов, которому надо детей и внуков на ноги ставить, прихлебателей одаривать, кого-то прикормить, кому-то пригрозить, то Орден будет жечь не только иномирцев клятых, но и тех, на кого укажет Добринский. Пойдет кто против его слова — объявят его жену или дочь попаданкой. Под этим предлогом можно и земли отбирать, и с должности смещать, и все Бередарское царство себе под руку загнать. А когда граф Добринский натешится, так всю вину на орденцев спихнуть, мол, это они вытворяли, собаки бешеные, и выгнать их вовсе с бередарской земли.

А потом с Хребта Орден будет смотреть, как полыхают моровые деревни, как попаданцы вроде того мага стирают города в пепел, как всякий мелкий барин спешит выловить чужаков, дабы выведать у них тайны великие, да не те, как прокормить людей да хвори излечить, а те, что позволяют убивать скопом да обороняться покрепче.

Орден, конечно, потом воротится, но сколько народу погибнет почем зря? Останется ли после этого Бередарское царство?

Карницкий не считал себя единственным разумным человеком. Значит, раз он смог такое предположить, так и околоцаревы люди тоже. Может, граф Добринский воистину бескорыстен, честен и ратует лишь за процветание государства. Но кто может поручиться, что следующий, кто встанет во главе Ордена, будет таким же?

Это Стрелы, Молоты да чернильники с малых лет воспитаны Орденом, им больше некуда пойти и не на кого положиться, кроме Ордена. И все, кто выше стоит: командоры, приоры, магистр — каждый вышел из самых низов, начинал со Стрелы.

«Может, потому нас и не любят, — подумал Карницкий, — что Орден никому не подчиняется, только своему Уставу». И вспомнил о заученной сегодня статье.

Карницкий и Марчук шли молча. Закат давно прошел, и в тусклом свете фонаря, покачивающегося в руке Адриана, можно было различить лишь, где кончается дорога и начинается канава. Хрустели тонкие льдинки на лужах, поскрипывали флюгеры, ветер дул такой, будто нынче был не свадебник, а бездорожник(2). Карницкий пожалел беднягу Жданко, который в эдакую собачью погоду должен искать чужака по лесам.

Вскоре показалось ярко освещенное здание, откуда накатывали волны шума: брань, возгласы, визг скрипки, женское пение. Известный на всё Старополье трактир «Сытый двор». Орденцы туда ходили редко, слишком уж дорого, зато в нем можно было поговорить по душам без боязни, что кто-то подслушает.

Марчук попросил отдельный кабинет из тех, что поменьше. Половой услужливо провел их к толстой дубовой двери, распахнул и зажег внутри свечи. Этот кабинет походил на убранство богатой крестьянской избы, где всё сделано немного нарочито и чересчур: белоснежные рушники с красными петухами, пучки чеснока по стенам, ненастоящая печь в углу, массивный грубый стол, что нельзя сдвинуть с места. На столе вмиг появился запотевший, только из погреба, графин с хлебным вином и всяческая закусь от пирогов до хрустких бочковых огурчиков.

Аверий разлил вино по стопкам, выпил свое одним махом, закинул огурец.

— Я лишь хочу знать, правда ли то, о чем я подумал, — неловко нарушил молчание Карницкий.

После чтения «Ведомостей» его гнев поутих, осталось лишь желание услышать объяснение Марчука. Нет, не объяснение, а оправдание, чтобы все умозаключения Адриана оказались ошибочными.

— Всем ты, Карницкий, хорош, — сказал Марчук. — Одно лишь дурно: неуверенность. Вечно хочешь, чтобы кто-то другой сказал, прав ты или нет. Твердости в тебе маловато для толкового Стрелы. Без твердости как будешь чужаков жечь? Если оставлять сомнения, так сам сгоришь: сопьешься или убьешься. Видал я таких.

Карницкий ждал.

— Ты же сам нашел то дело в архиве, по деревням проехался, с Мареной познакомился. Какой еще правоты ты ищешь?

— Так это правда? И отрицать не станешь?

— Не стану. Дурак я был тогда, вроде тебя, и всего второй раз выехал на дело без наставника. А наставник мой хоть Стрелой был отменным, только всё жалел питомцев, ни разу не дал мне самому убить чужака, говорил, мол, успеется. Вот я и сплоховал, — Марчук налил еще и выпил так, будто это вода, не морщась.

— Так Марена из иного мира пришла?

— Ее не так звали, а как — я уж запамятовал. Молодая, перепуганная, в штанах этих плюгавых, через которые вся ее девичья стать проступала. Язык наш разумела. Кинулась ко мне, умоляла вывести к людям, мол, заблудилась она, говорила, что тут недалеко их лагерь. Сперва я решил пощадить ту девку, чтобы она к лагерю отвела. Вдруг этих чужаков к нам орава попала? Но то отговорка была. Она ж не знала, где тот лагерь, для чего тогда ее было оставлять? Бродили мы по тому лесу до самой ночи. Она всё говорила, что рядышком лагерь должен быть, и сосенка вон знакомая, и пригорок вроде бы тот, только всё впустую. Видать, ее одну к нам закинуло. А как стемнело и волки начали выть, она вновь слезу пустила. Страшно ей было. Смотрит на меня и говорит: «Как же хорошо, что я тебя встретила. С тобой ничего не страшно». Не повел я ее ни к жарнику, ни в деревню, в лесу с ней заночевал.

Марчук выпил подряд еще две стопки, а глаза трезвые-трезвые.

— А после той ночи у меня уж рука не поднялась ее убить. Три дня ходил с ней по тому лесу, хотя до ближайшей деревни ходу едва полдня было. Днем слушал ее, ночью… оно и так понятно. А потом ей стало худо, жар поднялся. Хворь не только от иномирцев приходит, они тоже к нашим болезням непривычны. И я не смог. Сложил подальше в лесу шалаш покрепче, оставил ей еды, а сам сходил в деревню, купил там платьев, еды всякой, трав и воротился к ней. Как ей полегчало, отвез в небольшую деревеньку недалеко от города, поручился за нее как орденец, потом и бумаги справил, рассказал, как говорить, что и с кем. Про Орден рассказал и про свою службу. Первый год она часто хворала, жители той деревни к ней и не подходили. Жил с ней почти как с женой. Приеду, а она угощений наготовит, белье застирает и смотрит на меня так, как никто не смотрел. Потом понял, что не могу больше так: либо со службы уходить, либо ее бросать. Ей надо замуж выходить, детей рожать и жить, как все, а я… какой я муж? Стрела. Справил ей новые бумаги, перевез в другую деревню, обустроил там, денег дал, сказал грамотею, что вдова, муж от чужаков помер. Приехал только через два года, узнал, что вышла замуж и уж ребенок народился. В другой раз проведал спустя пять лет и потом старался хоть раз в год навестить.

Теперь Карницкий понял, почему Марчук поехал к своей Марене. Он тогда под чары иномирца попал и пару дней прожил в доме вдовы с двумя детьми, а как чары сняли, затосковал по той единственной, с кем он жил, как муж. Только рассказ Аверия лишь распалил гнев Карницкого.

— А как же Любава? — воскликнул Адриан, вскакивая со скамьи. — Она тоже могла жить! У ней даже тело было здешнее! Сам свою зазнобу спас и живешь себе преспокойно, а меня заставил убить ее! Я до сих пор себя простить не могу! Только и спасали думы об Ордене да его Уставе. А ты! Я тебя уважал, как никого прежде!