Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 45
Куда важнее было донести до своих то, что она успела узнать: жрец не сгинул десять лет назад, жрец это Тихон, Митяй и Ермил живы и лежат у чаши, а силу старик тянет из храма, и стоит вытащить его наружу, как он станет обычным человеком. Это были очень важные сведения, которые должны были дойти до её отряда.
Поэтому Мира пошла на прорыв.
Она прогнала силу по каналам, и рисунок под шерстью снова вспыхнул синим, разгоняя по телу колючую волну, от которой даже мёртвая лапа отозвалась чем-то похожим на жизнь. А потом Мира рванула вперёд, к разрушенному проёму, за которым серело утро и начинался живой лес.
Гепарда бежала низко, стелющимися прыжками, почти не отрываясь от пола, и пепел вставал у неё на пути раз за разом. Мира уходила вбок, обманывала, ныряла под серые языки, которые тянулись к ней со всех сторон, крутилась, отталкивалась от стен, и мёртвая лапа подламывалась на каждом втором прыжке, но она гнала себя дальше, потому что останавливаться было нельзя.
Последнюю стену пепла она проломила собой и вылетела в проём.
Только за проёмом её ждала не свобода, а всё та же мёртвая земля: серая трава, седые кусты, голые стволы вокруг храма. До живого леса оставалось шагов двадцать, и Мира рванула через них так, как не бегала ещё никогда в жизни.
Но она не пробежала и трёх шагов, потому что пепел поднялся прямо из-под лап в середине прыжка, когда тело висело в воздухе и деться было уже некуда, и Мира влетела в серую массу грудью, на полном ходу.
Серая масса сомкнулась у неё над головой, и Мира сразу перестала понимать, что происходит вокруг. Она забилась, но лапам не за что было зацепиться, и каждый вдох давался тяжелее предыдущего. Она рванулась изо всех сил, и пепел подался, но следующий рывок вышел уже вдвое слабее, а третий она едва вытянула. Дрянь высасывала из неё силы.
А потом шерсть на груди начала белеть.
Мира видела, как медленно и ровно седина ползёт от груди вверх, к самому горлу, и понимала, что стоит ей добраться, и всё кончится. Она лежала в самой гуще, считала свои вдохи, пять, четыре, три, и этот счёт был единственным, что у неё ещё держалось в голове.
И вот тогда печать на тыльной стороне левой лапы вспыхнула голубым светом.
Вспыхнула сама, без её воли, и седина у самого горла остановилась, будто упёрлась в стену. Разбираться с причинами было некогда. Пепел на один короткий миг ослабил хватку, и в этот миг Мира вложила всё, что у неё оставалось.
Она вырвалась из серой массы и рухнула на мёртвую землю в восьми шагах от живых кустов.
Восемь шагов.
Мира поползла, загребая передними лапами и вбивая когти в пепел, и борозды за ней тут же затягивались обратно.
Шесть шагов.
Кусты стояли прямо перед ней, и на нижнем листе дрожала обыкновенная дождевая капля.
Четыре шага.
Сухая стариковская рука легла ей на загривок. Легла мягко, без нажима, как берут за холку маленького котёнка.
— Ну куда ты… — сказал Тихон. — Куда ты, глупенькая…
Он поднял её одной рукой, легко, будто она ничего не весила, забросил себе на плечо и спокойно понёс обратно к храму. Мира висела вниз головой, смотрела, как удаляются живые кусты, и сделать что-либо уже не могла.
Старик донёс её до чаши и уложил рядом с пленными.
Мира лежала на боку. Прямо перед ней оказалось лицо Митяя с разбитой бровью и закрытыми глазами, а где-то за его спиной тяжело, с хрипом дышал Ермил. Из всего тела ей теперь подчинялся один только кончик хвоста, и она смотрела, как он подрагивает, будто он был вовсе не её. За девять лет службы она ни разу не задумывалась, чем закончится её жизнь. Видимо, зря.
Тихон опустился рядом на корточки, упёршись рукой в колено, и принялся спокойно её разглядывать.
— Было интересно посмотреть, на что ты по-настоящему способна, — медленно произнёс он. — И я увиденным доволен. Вы идеально подойдёте для моего ритуала. Надо только заманить сюда оставшихся.
Он потянулся к её подсумку и вывалил всё, что там лежало, прямо на пепел. Пара дымовых шариков, сигнальный свисток, свёрнутая карта, склянка с мазью, огниво. Старик перебрал добро сухими пальцами, брезгливо, будто рылся в чужом мусоре, и не взял ничего.
А потом снял с её лапы кольцо.
— Вот это, пожалуй, сгодится. — Тихон повертел его перед глазами и убрал за пазуху. — Передам весточку вашему командиру. Пусть знает, что ты у меня, и сам сюда явится.
Он поднялся и повернулся к чёрному проёму, за которым лежала мёртвая земля и беззвучно вспыхивала гроза.
Мира смотрела ему вслед, и кончик хвоста у неё всё ещё подрагивал. В голове по-прежнему крутилась одна и та же мысль: надо предупредить Артёма про храм, надо сказать, что здесь старика не взять, что драться с ним можно только снаружи.
Только вот сообщить об этом было некому.
Глава 17
Теперь ты уже не такой смелый?
Калитка скрипнула, и во дворе меня встретил гул голосов. Пленных перевели в избу ещё до моего ухода, и оттуда доносилось всё то, что доносится из дома, куда набили полтора десятка мужиков и баб, накормили и укрыли одеялами: кто-то жевал, кто-то препирался из-за места у печки, кто-то просто радовался, что вообще остался жив, после этой странной ночи.
Сизый оторвался от двери, у которой стоял с битой на плече и видом начальника караула, которому за этот караул хронически недоплачивают.
— Братан, — сказал он, не оборачиваясь. — Они там едят. Второй раз. Я им: черви, вы вообще-то под стражей. А они мне: «дык каша стынет». — он вздохнул. — Никакого раскаяния и понимания своего положения…
— Сизый, не сейчас.
Вика сидела на крыльце, подобрав ноги, и что-то писала в тетради, пристроив её на колено, а на кончике пера у неё темнела капля густых чернил, с красноватым отливом. Я такие уже видел в Академии. Вокруг них постоянно разводили великую тайну, хотя вся тайна сводилась к тому, чтобы подмешать в чернила собственной крови.
Работало это в паре — заговорённая тетрадь плюс чернила с кровью хозяина. Кровь для тетради вроде подписи: она признаёт того, кто ей писал, и открывает страницы либо самому хозяину, либо тому, в ком течёт та же кровь, то есть ближайшей родне. А любой другой человек, будь он хоть архимаг, хоть Император, откроет магический дневник и увидит перед собой чистые листы, и никакая магия этого не исправит. Хотяяя… и тут возможны были варианты.
В целом, удобная штука. Особенно когда ведешь тайную переписку с собственными родственниками.
Она подняла голову ещё на скрипе калитки, глянула мне в лицо и закрыла тетрадь, не дописав строчку.
— Есть разговор, — произнёс я, уходя в сторону бани. — Отойдём.
— Братан, а пленные? — Сизый оглянулся на дверь так, будто оттуда вот-вот полезут, отталкивая друг друга локтями. — Я, между прочим, при исполнении. Отойду на два шага, а они разбегутся, и кто потом виноват? Правильно, Сизый виноват. Так всегда и бывает.
— Да оставь ты их в покое, ничего с ними не будет.
Он подумал секунду, признал расклад и направился вслед за мной. Что примечательно, биту с плеча он так и не убрал.
Рассказ занял минуты три. Обыск дома Ермила, письмо Зоряны, её подозрения, Митяй, которого на рассвете услали «к Ермилу на охоту», разговор со старостой и серая дымка на том месте, где только что стоял добрый дедушка Тихон. Я говорил коротко и по делу, потому что на лишние подробности у нас не было времени.
— А где Мира? — Вика огляделась по сторонам.
— Ушла разведать дорогу к храму.
Вика отошла от нас на пару шагов и встала спиной, глядя куда-то в сторону бани.
— Да чтоб ты сдох, мерзость седая! Медленно, долго, чтоб тебя наизнанку вывернуло и обратно завернуло! Чтоб у тебя в брюхе черви завелись и грызли тебя лет двадцать, а ты всё жил и жил, тварь пепельная, и каждое утро просыпался и понимал, что сегодняшний день будет намного хуже предыдущего!
Через двор как раз семенила бабка с накрытой полотенцем корзиной — из тех, кого Тихон отрядил кормить пленных. На словах «мерзость седая» она прибавила шагу, на «червях в брюхе» перешла на рысь, а до двери избы добралась таким аллюром, что ей позавидовал бы гонец имперской почты. Корзину она при этом не выронила. Народ в Ольховке был закалённый.