Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 38

Он вздохнул и поправил пояс.

— А я к людям пойду, господин. День сегодня тяжёлый, народ пуганый. Пригляжу, чтоб глупостей не наделали.

Я повернулся к Мире.

— Прогуляйся до храма, разведай обстановку. Только внутрь пока не суйся, хорошо? Мы не знаем как именно отреагирует храм на появление других людей. Да и про ловушки, опять же, забывать не стоит.

Она молча скользнула к лесу и растворилась среди берёз, будто её тут и не стояло. Тихон зашагал обратно к центру деревни, а я так и остался у калитки Ермила, и что-то в этой аккуратной картинке не давало мне покоя.

Всё сходилось слишком гладко, и вот это меня и цепляло. Ермил хоть убей не вязался у меня с образом тёмного жреца. Но каждый факт по отдельности буквально тыкал меня носом: вот он, твой злодей, бери да закрывай дело. А чутьё вот упрямо талдычило, что меня где-то водят за нос.

И чем дольше я это обдумывал, тем настойчивее мысль сворачивала к одному человеку. К женщине, которая уже десять лет замаливает грехи своей дочери и ради этого ходит туда, куда остальная деревня боится ступить. Если Аглая и правда каждый день бывает у храма, то за это время могла столкнуться с Ермилом не раз и не два. А мать, которую терзает вина, вполне может заметить что-то незначительное, на что обычный человек не обратит никакого внимания.

Да. Аглая, сама того не подозревая, вполне могла хранить у себя пару ответов на мои вопросы. Поэтому я поправил пояс и зашагал к дальнему краю деревни.

Глава 15

Письмо Зоряны

Дом Аглаи стоял на отшибе, на самом краю деревни. Он врос в землю почти по окна, завалился набок, и забор вокруг него давно покосился и держался, похоже, на одной силе воли. Во дворе я не увидел ничего живого, кроме козы на привязи, и та прошлась по мне равнодушным взглядом охранника в супермаркете.

Пока я шёл к калитке, деревня за спиной как-то сама собой стихла, и было слышно только ветер в сухом бурьяне у забора.

У ворот я притормозил. На верхней доске, прямо на уровне глаз, кто-то вывел красной краской знак. Я узнал его сразу: оберег бога Огня. В Сечи такие рисовали над входом, чтобы пламя хранило дом и тех, кто под живёт под его крышей. Краску положили недавно и щедро, свежая лежала поверх старой, а старую кто-то соскоблил почти до голого дерева. И, судя по всему, не один раз: доска под знаком была исцарапана вдоль и поперёк, будто одно и то же место счищали месяц за месяцем.

И тут до меня начало доходить. Оберег над воротами не подновляют по десять раз от нечего делать. Кто-то в этом доме упорно рисует знак бога Огня, а кто-то снаружи так же упорно приходит и его стирает. Немой спор через ворота, который тянется уже не первый месяц, вроде склоки в комментариях, где двое годами строчат друг другу, а договориться так и не получается.

Дальше логика услужливо подсказала возможную причину происходящего.

Дом принадлежит Аглае, матери Зоряны, а саму Зоряну тут уже десять лет считают предательницей бога Огня. Мать рисует над воротами его оберег, то ли за себя, то ли за дочь, а кто-то из деревни приходит и счищает его. И, похоже, дело тут не в злости на саму старуху. По их вере семье предательницы этот знак попросту не положен, вот они его и убирают. Она красит снова, они снова стирают, и конца этому не видно.

Наверняка это делает кто-то из бывших послушников.

Я тронул знак пальцем. Краска сухая, но свежая, недели две от силы. Значит, круг ещё не замкнулся, и рано или поздно кто-нибудь опять придёт с ножом и всё начнётся по новой.

На стук никто не ответил. Я подождал, прислушался. За дверью было тихо, будто в доме сто лет никто не жил.

Коза во дворе меланхолично жевала траву и смотрела на меня пустыми глазами. От скуки я прошёлся по ней Оценкой. Коза. Просто коза. Равнодушие сто процентов, страх и интерес по нулям. Хоть у кого-то тут в жизни всё было просто.

Я постучал ещё раз, погромче. И снова ничего. Ну ладно, похоже придётся зайти вечером.

Я уже развернулся уходить, и вот тут за дверью зашаркало. Медленно, нехотя, будто хозяйка сто раз пожалела, что вообще поднялась с кровати.

— Кто? — голос из-за двери был сухой и колючий.

— Меня зовут Артём Морн. Я к вам, Аглая. Насчёт Зоряны.

Зря сказал. Голос за дверью мгновенно затвердел.

— Опять, — выдохнула она с усталой злостью. — Из Жаровска прислали? Опять Гордей отправил заставить старуху за дочку покаяться? Так вот, не дождётесь. Не виновата она! Идите с богом, добрый человек, и дорогу сюда забудьте.

Щеколда громыхнула обратно, и разговор кончился, толком не начавшись.

Зато встал на место кусок, который до этого болтался без опоры. Вот кто, значит, счищает оберег. Послушники, да ещё такие ретивые, что за десять лет не остыли, а некоторые, судя по всему, специально тащатся сюда из других областей, чтобы потребовать у слепой старухи покаяния за грех, которого она не совершала. У местных божков, оказывается, тоже бывают фанаты выездных матчей.

Я мог просто уйти. Умный человек так бы и поступил: развернулся, дал бы старухе немного поостыть и зашёл бы попозже, когда решился бы вопрос с тёмным жрецом. Только вот у меня было слишком много вопросов, ответы на которые могла дать мне только Аглая.

Потому я решил пойти с козырей.

— Я видел Зоряну, — сказал я в закрытую дверь. — В лесу. И говорил с ней.

Тишина.

Я стоял, слушал собственное дыхание и понимал, что, кажется, переборщил. Ну молодец, Артёмка. Заявился к матери и с порога сообщил, что беседовал с её дочерью, которую десять лет как похоронили. Отличное начало разговора, ничего не скажешь.

За дверью было тихо, никакой реакции, и я уже развернулся уходить, когда щеколда за спиной снова звякнула и дверь приоткрылась. В щель протиснулось лицо маленькой сухой старухи. Белый платок сполз на бровь, глаза затянуты белёсой мутью, и смотрела она чуть мимо меня, куда-то на свет.

— Ну, заходи, раз пришёл, — проговорила она и отступила в темноту сеней. — Нечего на пороге торчать.

Ни слёз, ни крика. Минуту назад она через дверь гнала меня, как приблудную собаку, а теперь пускала в дом так спокойно, будто я заглянул одолжить соли. Интересно…

Внутри было тесно и небогато. Одна комната, низкий потолок, под который я едва не задевал макушкой, и единственное окошко, пропускавшее ровно столько света, чтобы гость не переломал ноги о мебель. Мебели, впрочем, было немного: стол, пара лавок, да кровать в углу. Зато всё стояло по местам, вычищенное и прибранное так, будто в этот порядок хозяйка вложила всё, что у неё ещё оставалось. Пахло внутри сухими травами и остывшей печью.

Аглая усадила меня за стол.

— Чаю будешь? — спросила она, уже возясь у печи.

— Да, спасибо.

Она поставила передо мной кружку, а свою обхватила обеими ладонями, но пить не стала. Постояла молча, будто собиралась с чем-то внутри.

— Теперь говори, — велела она. — Всё говори, как было. И не юли. Я слепая, зато брехню за версту чую.

Ну я и рассказал. Коротко, без прикрас. Про засаду в лесу, из которой нас вывела незнакомая девушка. Про землянку, где она попросила передать весточку для своей матери, с которой у неё были сложные отношения. Сказал и о том, что мы приняли её за живую, а про смерть узнали уже здесь, в деревне.

Аглая слушала молча. Не перебивала, не ахала и не пыталась со мной спорить. Только пальцы на кружке слегка подрагивали.

— А теперь скажи… — проговорила она, и голос у неё впервые дрогнул. — Раз ты её видел, то можешь описать её внешность. Какой она была?

Я прикрыл глаза и мысленно вернулся в ту землянку.

— Молодая совсем, лет двадцати пяти на вид, хотя лицо такое, что можно дать и шестнадцать, и все сорок. Светлые волосы, одна прядь падала на висок. Невысокая… худая… — я ещё немного подумал, — вроде бы всё. Мы не так долго общались, если честно.

Её руки дрогнули, кружка выскользнула из пальцев и глухо стукнула о стол. Чай плеснул на пол, но Аглая этого будто и не заметила. Она осела на колени прямо там, где стояла, закрыла лицо ладонями, и по всему её телу прошла дрожь.