Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 23

Долговязый заговорил снова. Только теперь его голос звучал совершенно иначе.

— Вы влезли туда, куда влезать не следовало… — сказал он ровно, без единой запинки, которыми он давился минуту назад. — В дела, которые вас не касаются и касаться не могут. Бог Пепла не прощает подобного любопытства.

Ага. Вот теперь стало по-настоящему интересно.

— Зоряна мертва, — продолжал голос чужими губами, и остальные стояли за спиной говорящего немым чёрноглазым строем. — Она мертва, и так тому и быть. Уходите. Забудьте это имя. Забудьте дорогу сюда. Второго предупреждения не будет.

Я обвёл взглядом толпу, застывшие лица, черноту вместо глаз, и понял, что сейчас буду говорить с кем-то другим. Кто-то сидел за их спинами, дёргал за ниточки и вещал через первого попавшегося, как через рупор, сам при этом оставаясь в тени.

— Жрец, — тихо, одними губами выдохнула Мира у меня из-за плеча. — Артём, это жрец.

— Знаю… — так же вполголоса отозвался я, не переставая улыбаться толпе. — И хочу его немного спровоцировать.

А потом я заговорил уже в полный голос, весело и громко, чтобы слышали и эти, и тот, кто прятался за ними в темноте.

— Жрец… а жрец, — протянул я, неторопливо озираясь по сторонам. — Ты ведь где-то здесь, верно? Но вместо того чтобы выйти и поговорить по-мужски, ты передаёшь нам записочки через подружку, будто стеснительная барышня перед первым свиданием. Выходи уже. Я даже бить тебя не стану. Наверное. Просто задам всего пару вопросов, и разойдёмся.

Тишина не спешила отвечать, и я развёл руками, изображая искреннее огорчение.

А потом долговязый резко, неестественно быстро повернул ко мне голову и растянул губы в широкой улыбке. Только вместо обычных человеческих зубов во рту у него торчал ряд тонких кривых иголок, посаженных вкривь и вкось, как гвозди, что вбивал пьяный плотник.

Виктория рядом вздрогнула и отшатнулась на полшага, а кто-то в задних рядах довольно, утробно загудел, обрадованный произведённым впечатлением.

Меня же, к их явному разочарованию, это совершенно не проняло.

— Мужик, тебе бы зубы полечить, — я оглядел его пасть с ленивым сочувствием. — Это же кошмар просто. И как ты вообще живёшь с этим? Больно, наверное?

Толпа смотрела на меня чёрными глазами и, кажется, совершенно не понимала, что вообще происходит и почему жертва, которой полагалось трястись от ужаса, вместо этого читает лекцию.

— И вообще, если уж вы задумали меня напугать, стоило придумать что-нибудь посерьёзнее, — продолжал я, входя во вкус. — Оформить на меня ипотеку. Да не простую, а в валюте. Или вон налоговую натравить. Вот это, дружище, по-настоящему страшно, тут любой храбрец поседеет, уж поверь.

Краем глаза я поймал, как Виктория покосилась на меня с откровенным недоумением, будто всерьёз усомнилась, всё ли у меня в порядке с головой. Мира глядела примерно так же. Оно и понятно: для них все эти слова были пустым набором звуков и связать их с чем-то страшным не выходило при всём желании.

Ну да ничего. Главное, что мне самому было смешно, а остальное подождёт.

Но вот Вике было явно не до шуток. Она шагнула вперёд, встала рядом со мной, и от неё потянуло знакомым холодком, тем самым, что появлялся всякий раз, когда дочь Императора переставала себя сдерживать.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — проговорила она негромко и очень ровно. — Ты ведь там, за их спинами. Прячешься…

Марионетки молчали. Молчал и жрец, но я заметил, как долговязый чуть склонил голову набок, прислушиваясь.

— Ты оговорил девчонку, — продолжала Виктория, и голос пока держался ровным, только в глубине его уже натягивалась струна. — Свалил на неё то, что сделал сам, лишь бы уйти от расплаты. А теперь пригнал сюда ещё и этих несчастных. — Она повела рукой вдоль чёрноглазого строя. — Влез им в головы, стёр волю и выставил вперёд, под удар, чтобы отсидеться за их спинами.

Пока она говорила, я едва заметно повёл двумя пальцами у бедра, вниз и в сторону, туда, где начиналась темнота. Себастьян понял меня без слов. Серой тенью он бесшумно стёк с крыльца, скользнул в ночь за спинами толпы и пошёл по широкому кругу, осматривая округу в поисках того, кто дёргал за ниточки весь этот чёрноглазый хор.

Тем временем Вика закипала на глазах, и, казалось, вот-вот готова сорваться. Поэтому я решил ещё раз попробовать использовать дипломатию:

— Слышь, жрец, — бросил я в темноту. — Ты бы выходил по-хорошему, а то моя спутница скоро перестанет себя сдерживать.

Но Виктория уже шагнула вперёд, обрывая меня на полуслове.

— Знаешь, я много чего ненавижу, — голос её начал опускаться. — Ненавижу лжецов. Ненавижу трусов, которые бьют исподтишка. Ненавижу тех, кто прячется за чужими спинами, потому что кишка тонка ответить за себя самому. Но больше всего на свете я ненавижу, когда за чужую подлость расплачиваются невинные…

Она подняла руки, собрала с плеч тяжёлые светлые волосы и стянула их в тугой узел тонким кожаным шнурком, который явно держала под рукой как раз для таких случаев.

— Ну всё, волосы убрала… хана вам, — сказал я вполголоса, шагнув следом. — Вик, ты только помягче с ними. Эти бедолаги ни в чём не виноваты. Так что не калечь, если получится.

Она обернулась ко мне вполоборота, и в глазах у неё стоял звенящий холод.

— Тогда помоги…

Я усмехнулся и встал рядом с ней, плечом к плечу.

— А куда я денусь.

С другого бока, вразвалку и поигрывая своей утыканной шипами битой, выдвинулся Сизый, всем видом показывая, что уж он-то этого момента ждал весь вечер.

— Наконец-то! — выдохнул голубь с чувством. — Я думал, мы тут до утра болтать будем.

И только Мира отступила чуть назад, в тень крыльца, и качнула головой.

— А я, пожалуй, просто понаблюдаю…

И в этот самый миг долговязый вскинул руки. Следом, будто по беззвучной команде, то же самое сделала вся толпа, и между пальцами у каждого набухло и заклубилось мёртвое серое пламя.

Воздух разом сделался тяжёлым и холодным, будто кто-то распахнул дверь в остывший на морозе склеп. Факелы разом присели, съёжились до синих огрызков, а серая муть на ладонях всё росла, наливалась, тянулась друг к другу, сплетаясь над толпой в одну сплошную клубящуюся стену.

Двадцать ударов слились в один. Земля дрогнула, воздух взвыл, и на нас, сминая всё на пути, покатился вал мёртвого пепельного огня, от которого не осталось и следа недавней жалкой искорки.

Кажется, пришло время размяться!

Глава 9

Молчи, старый дурак…

Пепельный вал катился на нас, пожирая двор, и по дороге убивал всё, к чему прикасался: трава под ним седела и осыпалась трухой, забор по левую руку побелел и осел, как сугроб под весенним солнцем, только сугроб тает из мёртвого в живое, а здесь всё шло в обратную сторону. Даже звук у этой дряни был чужой. Огонь ревёт, трещит, дышит, а этот пепельный туман полз с сухим шелестом, с каким пересыпается песок в разбитых часах.

И тут, как ни странно, проснулось родовое пламя. Похоже, сама эта дрянь, враждебная всему живому, и сработала для него спусковым крючком. Огонь мгновенно поднялся из глубины, и я даже не успел понять, что вообще делаю: просто резко выдохнул, разжал ладонь, и он рванулся навстречу всей своей рыжей, живой яростью.

Стена пламени встала поперёк двора, и две противоположности сшиблись с таким звуком, с каким раскалённую добела сковороду суют под струю ледяной воды. Двор накрыло шипением и паром, в лицо ударила волна сухого жара, от которой заслезились глаза и затрещали волоски на руках.

А потом всё кончилось, причём быстрее, чем я ожидал, и совсем не так, как я ожидал. Мой огонь даже не стал отталкивать их пепел, он его попросту съел. Жадно, будто всё это время только и ждал, когда ему наконец подадут именно это блюдо. Серая стена опала, съёжилась, стянулась в ничто, и на утоптанной земле между нами и толпой осталась только дымящаяся кучка пепла, которую лениво разгонял ночной ветер.