Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 19

— Я⁈ Да я не встал… то есть встал, но не просто так! — затараторил он, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Я, э-э, баню не люблю, понял? Жарко там, душно, пар опять же. Перья от него секутся, потом линяю неделю. Не, лучше я тут постою, воздухом подышу, о жизни подумаю. Самое время, между прочим, а то всё дела да дела, поразмыслить некогда. Кто я, зачем я, куда вообще иду по этой жизни…

— Какие глубокие размышления… — согласился я, неторопливо складывая рубаху. — И главное, как вовремя они тебя настигли. Прямо как девчонки разделись, так сразу и потянуло на мысли о вечном.

— Это совпадение! — он подпрыгнул на месте, едва не забыв, чем заняты руки, и тут же спохватился. — Чистой воды совпадение! У меня… у меня график такой! Я всегда по вечерам думаю!

— А руками что прикрываешь?

— Так холодно же! — выпалил Сизый с отчаянием утопающего. — Зябко мне, ясно тебе⁈ Грею что грею, не пялься! И вообще, иди уже парься, нечего тут… надо мной… стоять и… это… анализировать!

Ох уж эти подростки с их размышлениями о вечном. Я мог бы, конечно, сжалиться и оставить беднягу в покое, но удержаться было выше моих сил.

— Ну не хочешь — как хочешь, — я примирительно поднял ладони. — Дело молодое, понимаю. Нас не будет где-то с полчаса, так что времени тебе хватит. На размышления о вечном и… сопутствующие процедуры. Только ты это, отойди подальше, что-ли. Куда-нибудь за угол, хорошо? Чтоб без свидетелей.

Несколько мгновений Сизый просто смотрел на меня, хлопая глазами, пока смысл сказанного медленно доходил до его птичьих мозгов. А когда дошёл, глаза его расширились до размеров чайных блюдец, перья встали дыбом, и от возмущения у него на пару секунд отказала речь.

— Я… ты… да как ты… братан, ты вообще… да я никогда…! — наконец прорвало его, правда, исключительно междометиями, потому что на связные слова возмущения уже не хватало.

— Тихо-тихо, чего ты разошёлся, — я успокаивающе выставил перед собой раскрытую ладонь. — Все мы тут мужики, всё понимаем, дело житейское. Стесняться нечего. Правда, Себастьян?

«Всецело поддерживаю,» — невозмутимо мурлыкнул кот у меня в голове. — «Лично я, к примеру, уже присмотрел себе очаровательную особу с роскошным трёхцветным окрасом. Вы наверняка заметили, как она строила мне глазки весь вечер».

Я порылся в памяти, перебирая всех кошек, что попадались на глаза за ужином, и вспомнил ровно одну трёхцветную. Ту самую, которая при виде Себастьяна выгнулась дугой и зашипела так, что едва шерсть не повылетала. Что ж, видимо, в богатой внутренней вселенной моего кота это считалось зелёным светом и недвусмысленным приглашением.

«И ты, конечно, сейчас побежишь к ней?» — уточнил я.

Себастьян мягко спрыгнул с лавки и повёл носом, оглядывая тёмный двор.

«Не сразу. Для начала я хотел бы пройтись по деревне и кое-что проверить. Что-то здесь не так, господин Морн. Какой-то запах витает, едва уловимый, но мне он совершенно не нравится. Так что пока вы отдыхаете, я бы прогулялся по округе и осмотрелся. Вы же не против?».

«Не против,» — отозвался я. — «Только будь осторожен. Мы тут в гостях, про местных не знаем ровным счётом ничего, так что не лезь на рожон и ничего не трогай. Учуешь что-то серьёзное — сразу разворачивайся и беги обратно, без геройства».

«За геройством — это вы к нашему пернатому другу,» — Себастьян стрельнул в Сизого насмешливым взглядом. — «Я же куда выше ценю осторожность и благоразумие».

И чёрная тень беззвучно скользнула за угол сруба, растворившись в темноте.

Сизый проводил кота недовольным взглядом, потоптался на месте, перевёл глаза на дверь бани, потом на тёмную гладь озера за спиной, и наконец принял решение.

— А пойду-ка я искупаюсь, — заявил он с таким видом, будто только что изобрёл нечто гениальное. — Холодненькая водичка, чистый воздух, никакого тебе жара. Самое то для здоровья. Вот это по-нашему, по-птичьи!

И, гордо вскинув клюв, зашлёпал к воде, всем своим видом показывая, что выбрал этот вариант не от безысходности, а исключительно по велению крепкого птичьего духа.

Я только хмыкнул ему вслед и потянул на себя дверь.

За ней оказался тесный предбанник: лавка вдоль стены, таз с запаренными вениками на полу, пара войлочных шапок на крючках. Сбросив остатки одежды и кинув её на лавку, я отодвинул вторую дверь, низкую и разбухшую от сырости, и шагнул в саму парную.

В лицо тут же ударило плотной горячей волной, такой, что первый вдох обжёг ноздри и тяжёлым комом осел в груди. Под низким потолком неподвижно плавал густой пар, в углу багрово тлела каменка, и сквозь белёсую дымку я не сразу разглядел девушек. Виктория устроилась на средней лавке, Мира — внизу, у самой двери, и обе уже разрумянились от жара, разморённые, расслабленные, растерявшие половину своей всегдашней колючести.

Я залез на верхнюю лавку, под самый потолок, где жара была самой сильной, растянулся на горячих досках и почувствовал, как вместе с потом из меня понемногу выходит вся накопившаяся за день усталость. Родовому огню эта парилка была нипочём, я и сам грелся изнутри не хуже здешней каменки, но греть себя самому — это одно, а вот так лежать, когда тепло лениво обволакивает со всех сторон, и можно наконец вообще ни о чём не думать, — совсем другое.

Думать, правда, всё равно не получалось, и виной тому была Виктория, устроившаяся прямо подо мной, на средней лавке.

И дело было даже не в том, как липли к её шее влажные пряди и сползала с разрумянившегося лица привычная надменная маска. Цепляло совсем другое. Передо мной сидела дочь самого могущественного человека в Империи, и эта особа как ни в чём не бывало парилась в крошечной деревенской бане, на покосившейся лавке. Честно говоря, я и предположить не мог, что так в принципе может быть.

Память почему-то услужливо подсунула Алису. Уж она бы обошла эту баню за километр, брезгливо подобрав подол, и ещё неделю морщилась бы при одном упоминании о том, что ей пришлось целую ночь провести в захудалой деревне.

А Виктория сидела насупленная, явно не в восторге, и нет-нет да косилась на Миру, рядом с роскошной статью которой любая почувствовала бы себя серой мышкой. Но не возмущалась, не требовала ни особого места, ни особого отношения — парилась наравне со всеми. И вот это, чёрт побери, подкупало куда сильнее любой красоты.

Я лежал, поглядывал на них из-под полуопущенных век и думал о своём. Потом повернулся, оглядел обеих и нарушил тишину:

— А по-настоящему вы хоть раз парились? С веничком?

Виктория молча покачала головой, а Мира прищурилась, и в глазах отчётливо мелькнуло что-то хищное.

— Я что-то об этом слышала, — медленно протянула она. — И только не говори, что ты собираешься сейчас отхлестать меня мокрым веником.

— Поверь мне, тебе понравится, — пообещал я и поднялся.

В прошлой жизни баня была у меня делом святым. Раз в неделю, по выходным, мы собирались своей компанией, парились, отводили душу, орали всякую чепуху в клубах пара, а потом выходили оттуда будто заново родившимися. Сейчас, по сути, всё повторялось — та же баня, те же веники, та же компания, только вместо бородатых приятелей рядом сидели две девушки, на которых смотреть было куда приятнее.

— Доверься профессионалу, — добавил я и шагнул в предбанник.

Там, в ведре с водой, мокли два крепких дубовых веника. Я подхватил один, встряхнул, прошёлся пальцами по листу — лист держался плотно, не сыпался. Хлестнул пару раз по ноге, проверяя, не дерёт ли. Веник был что надо. Прихватил второй, вернулся в парную и кивнул на полок:

— Кто первый? Ложись на живот.

Виктория глянула на Миру, Мира на Викторию — и, к моему удивлению, дочь Императора сдалась первой. Перевернулась на живот, придерживая на себе простыню, и затихла, явно не зная, чего ждать. Я без лишних церемоний откинул края простыни в стороны, и Виктория тут же дёрнулась и вскинула на меня глаза, не ожидала такой наглости.