Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 18

Сам староста поднялся, кряхтя и упираясь ладонями в колени, и поманил нас за собой широким хозяйским жестом.

— Пойдёмте, гости дорогие, провожу. Дом для вас на другом конце деревни, тут недалеко.

Я встал следом, и вместе со мной из-за стола выбрались Виктория с Мирой. Сизый завозился было, прикидывая, не выгоднее ли остаться там, где ещё не всё убрали, но быстро сообразил, что без меня его всё равно скоро прогонят. Так что он тяжело вздохнул, нехотя оторвался от еды и побрёл за нами, бросая через плечо тоскливые взгляды на так и не доеденные блюда.

Тихон вёл нас через всю деревню, узкой тропкой между тёмных, вросших в землю домов. Под ногами поскрипывала прихваченная морозцем земля, кое-где в окошках ещё горел слабый жёлтый огонёк, и над деревней стояла плотная тишина, какая бывает только в глухом захолустье.

Где-то на дальнем конце ещё догуливали припозднившиеся, оттуда долетали обрывки песни и пьяные радостные выкрики, лениво лаяли потревоженные собаки, но всё это звучало глухо и далеко, будто за толстой стеной.

— Дом, в котором заночуете, у нас особый, гостевой, — рассказывал Тихон на ходу, не оборачиваясь. — Деревня его сообща держит. Прежде-то к нам нет-нет да заглядывали: купцы, наёмники, мало ли кого дорога занесёт. Нынче, понятно, реже, но дом стоит, прибранный и протопленный.

Дом и вправду стоял на отшибе, у самого края деревни, чуть в стороне от остальных. Крепкий приземистый сруб, тёмные окна, низкое крыльцо в две ступени. Тихон толкнул дверь, и нас обдало тёплым нутром жилья: пахло протопленной печью и сухими травами.

Мы прошли внутрь, и я бегло огляделся, отмечая, что к нашему приходу тут и впрямь подготовились. Печь дышала ровным теплом, стол был протёрт, у стены стояли застеленные лавки, а в углу темнел таз с водой. Мы скинули с плеч поклажу, составили оружие к стене, и от одной мысли, что можно наконец стянуть с себя пропылённую дорожную одежду, по телу прошла тёплая, ленивая волна.

Баня нашлась тут же, в нескольких шагах за домом. Чёрный приземистый сруб едва угадывался на фоне такого же чёрного озера. Из всех щелей под крышей уже сочился наружу пар, а от нагретого дерева крепко тянуло берёзовым листом.

Мужик, который топил баню, выглянул на наши голоса, вытер ладони о штаны и доложил старосте, что каменка дошла и можно заходить.

— Вот и ладно. — Тихон огладил бороду и повернулся к нам. — Только не серчайте, банька у нас маленькая и протоплена несильно, надолго тепла не хватит. Так что идите все разом. Вместе зайдёте — все и помоетесь. А станете ходить по одному, так пока дойдёт черёд до последнего, баня уже остынет. Заново топить не стану, дров заготовлено мало, а зима ожидается долгой и холодной.

Мужики потянулись прочь от сруба, и староста двинулся за ними, бросив через плечо, что зайдёт за нами утром. Я кивнул ему вслед, а потом спохватился и окликнул:

— Тихон, последнее. Дом матери Зоряны где?

Старик обернулся, на мгновение задумался и махнул рукой куда-то в темноту.

— Да рядом тут. Пройдёшь пару домов обратно, у колодца возьмёшь влево, и третий дом справа — твой. С воротами, на которых огонь намалёван. Не промахнёшься, в общем. — С этими словами он растворился в темноте вслед за мужиками, и скоро ни шагов его, ни голосов уже не было слышно.

Мы остались одни возле тёплого, дышащего паром сруба. Я ещё раз, теперь уже про себя, повторил дорогу до нашего дома, чтобы потом не плутать в темноте, и перевёл взгляд на баню.

И вот тут возникала загвоздка. Растопили её на один заход, а нас четверо, причём одна — дочь Императора, а вторая свирепая убийца с неизвестным запасом стеснительности. Кто их, химер, разберёт: вдруг они по-тихому устраняют всех, кто их хоть раз смутил.

Ну его нафиг, короче.

— Идите вдвоём, — сказал я, кивнув на дверь. — А я в озере ополоснусь.

Мира фыркнула, и в её глазах мелькнуло что-то откровенно насмешливое. Она неторопливо повела плечами, потянула завязки, и сарафан скользнул вниз, собравшись у её ног мягкой грудой.

— А что такое, Морн? — она стояла передо мной в полный рост, нисколько не смущаясь. — Стесняешься?

Обнажённой гепарда держалась с той же ленивой звериной уверенностью, что и в одежде, будто собственная нагота её ничуть не трогала. Что ж, мне эта уверенность была только на руку: я прошёлся по ней неспешным мужским взглядом, без смущения и без спешки.

Насколько я знал, Мире было уже за сорок, но выглядела она от силы на двадцать. Годы над химерами просто не имели той власти, что над людьми, и в самом расцвете Мира оставалась гибкой и литой хищницей без единого лишнего грамма. Жёлтые отблески из приоткрытой двери стекали по смуглой коже, как по звериной шкуре, выхватывали высокую крепкую грудь, обводили поджарый живот и круто очерченное бедро, тянулись вниз по длинной сильной ноге. В каждом изгибе дремала мягкая хищная мощь кошки, что свернулась клубком, но в любой миг готова распрямиться в прыжке.

И это по-настоящему цепляло. Передо мной стояла не просто красивая женщина, а зверь в женском теле, и такая смесь била по нервам крепче любой обычной наготы.

Мира видела, какое впечатление производит, и это её откровенно забавляло. В уголках губ держалась всё та же ленивая кошачья усмешка. Она неспешным текучим шагом подошла к бане, сняла с гвоздя простыню, перекинула через плечо так, что та почти ничего не прикрыла, и скрылась за низкой дверью, оставив меня переваривать увиденное.

Виктория проводила гепарду долгим взглядом, и в ней явно закипало знакомое упрямство. Похоже, её задела та лёгкость, с какой Мира избавилась от одежды, спокойно и без малейшей запинки, будто раздеться при постороннем мужчине было для неё не сложнее, чем снять перчатки. Ни вызова, ни бравады, просто полное безразличие к тому, смотрят на неё или нет.

Вот это безразличие и зацепило Викторию сильнее всего. Спасовать там, где какая-то химера и бровью не повела, тем самым признавая, что простая зверюшка оказалась смелее и свободнее, для гонора дочери Императора было попросту немыслимо.

— Похоже, тут только ты один и стесняешься, — бросила она мне, уже берясь за завязки платья.

Платье поддалось не сразу, и Виктория провозилась с завязками чуть дольше, чем собиралась, но лицо при этом держала каменное, глядя строго мимо меня, в одну точку на тёмной стене. Гонор не позволял ей ни поморщиться, ни поторопиться, и оттого вся её невозмутимость отдавала чем-то наигранным, как у актрисы, которая забыла текст, но упрямо доигрывает сцену.

Тело у Виктории оказалось полной противоположностью Мириному: там, где гепарда брала смуглой кошачьей хищностью, дочь Императора светилась в полумраке прохладным фарфором, из того дорогого сорта, что держат за стеклом и достают по большим праздникам. Высокая упругая грудь, тонкая талия, мягкая линия бёдер.

И весь этот аристократический мрамор разом дал трещину, стоило мне задержать взгляд чуть дольше: щёки Виктории заметно вспыхнули, и предательский румянец выдал, чего ей стоило всё это представление.

— Вроде аристократ, а манер никаких, — резко бросила она, сдёргивая с гвоздя простыню. — Мог бы и не пялиться так откровенно.

— Мог бы, — кивнул я. — Но зачем?

Виктория фыркнула, набросила простыню на плечи и, не сбившись с горделивой осанки, скрылась за дверью следом за Мирой. Створка стукнула, отрезав меня от тепла, пара и вида, ради которого стоило бы задержаться подольше.

— Банька, озеро, две голые красавицы, — хмыкнул я, стягивая через голову пропылённую рубаху. — А ведь этот поход начинает мне нравиться.

Я бросил рубаху на лавку и повернулся к Сизому. Тот торчал в паре шагов от меня и обеими руками стыдливо прикрывал низ живота, а взгляд держал строго кверху, буравя ночное небо с таким сосредоточенным видом, будто заметил звёзды впервые в жизни и теперь спешно пересчитывал все до единой. Картина была настолько красноречивой, что я с трудом сдержал ухмылку.

— Сизый, ты там живой? — поинтересовался я как можно невиннее. — Идём париться. Чего в сторонке встал?