Системный Кузнец XV (СИ), стр. 40

— Дальше.

— Отклик пришёл рывком. — Мерщик помолчал, подбирая слова. — При замере обычного ремесленника поток растекается ровно и мягко, поскольку человек всю жизнь вливал его в металл и в живое существо им не бил. Здесь круг получил короткий собранный толчок, который тело выдало само, без воли хозяина, как рука отдёргивается от огня. Такое приходит от многолетнего боевого применения. Записан он кузнецом, и я в кузнечном его умении не сомневаюсь. Только этой силой он работал далеко не по одному лишь железу.

Поверенный хмыкнул. Звук вышел коротким и сухим, а в неподвижных глазах его при этом что-то зажглось, будто внутри повернули маленький винт. Он прошёл к стене, взял стоявший там табурет, поставил его посреди комнаты возле погасшего круга и оглянулся на мерщиков.

— Оставьте нас.

Пожилой мужчина посмотрел на меня, женщина посмотрела на меня, и оба вышли молча, притворив за собой дверь.

Человек этот устроился на табурете основательно, положил ногу на ногу, сцепил пальцы на животе и откинул голову чуть назад, чтобы смотреть на меня снизу вверх без неудобства для шеи. Плащ он опустил на колено, бурая подкладка легла складкой, единственным цветным пятном во всей этой серой комнате. Глаза у него блестели блеском, что появляется у человека, добравшегося наконец до занятного дела после долгой череды однообразных.

Напряжение в круглой комнате висело плотно и неприятно, и всё во мне отзывалось на этот взгляд коротким инстинктивным сопротивлением, поскольку так смотрят на предмет, который предстоит взвесить, оценить и приспособить к чужой нужде. Я позволил этому чувству побыть внутри и посмотрел на человека внимательнее. Передо мной сидел служащий, много лет исполняющий одну и ту же обязанность — обязанность эта досталась ему такая, что всякий проходящий через его руки чувствует себя товаром. Работа у него была именно такой, и вины его в этом я не находил.

— Ролан Вехт, поверенный Дома Грифонов при Верхнем списке, — сказал он, в скупом голосе, при всей отрывистости, звучала настоящая учтивость. — Я здесь ради трёх вопросов, мастер Кай. Отвечайте на них так пространно, как вам будет угодно. Чем полнее ваш ответ, тем лучше для вас, поскольку краткость оставляет в бумаге пустые места, а пустые места после заполняют посторонние люди по собственному разумению.

— Хорошо, — ответил я. — Мне скрывать нечего. Спрашивайте.

Он кивнул и несколько мгновений собирал первый вопрос, будто складывал его из готовых частей.

— Где вы получали воинскую выучку и в каких сражениях участвовали? Опишите свой боевой опыт.

Я замолчал.

Внутри у меня в тот же миг развернулась вереница картин, которые я много лет держал сложенными и перевязанными, как старые чертежи в дальнем углу мастерской. Обледенелый гребень стены Чёрного Замка и Ржавый Бес, поднимающий кувалду над моей головой. Частокол Верескового Оплота, серый хитин, лезущий через край, и гвизармы, уходящие в брюха. Пыльная седловина Иль-Ферро, где Сольфар вышел из горы, и два «Жала» в моих руках. Каверна Маэстро Ферро. Каждая из этих картин тянула за собой имена, названия и обстоятельства, и каждое из этих названий в комнате Дома Сильных начинало жить собственной жизнью. Вересковый Оплот вёл прямиком в Каменный Предел, откуда я бежал под чужим именем от людей Мариуса Костолома. Иль-Ферро означало оборону вражеского острова против кораблей той самой Короны, к которой я нынче просился под руку.

Круг воли моей не читал и историй моих не знал. Обо всём случившемся мог рассказать один лишь я, и рассказывать имел право теми словами, какие сам сочту нужными. Эта мысль придала мне устойчивости.

Я сделал полшага вперёд.

— Я кузнец. Воинской выучки у меня нет вовсе. Драться меня никто и никогда не учил, потому что дело это от меня далеко и близким мне так и не сделалось.

— И всё же круг показал иное, — произнёс Вехт. — Опыт у вас имеется, причём опыт частого и плотного выброса Ци в схватке.

— Позвольте сказать об этом как ремесленник. — Я говорил спокойно и негромко. — Я много лет работаю с металлом и с рунами, знаю, как ложится вязь, как ведёт себя амальгама и отчего один и тот же знак в разной оправе даёт разный отклик. Всякая рунная работа зависит от чистоты носителя, от геометрии русла и от состояния того, кто в неё входит. Утверждать наверняка, что именно показывает такая вязь, я поостерёгся бы даже у собственной наковальни, где сам всё вырезал своей рукой.

Он прищурился, и на длинном лице его впервые проступило нечто похожее на удовольствие.

— Круг этот стоит здесь сто шестьдесят лет, мастер Кай, и заложен по началам, что достались нам от Строителей. Люди те понимали в устройстве потоков поболее нынешних. За все годы он ошибся дважды, причём в обоих случаях виною был сор в чаше. — Он помолчал. — Стало быть, вы утверждаете, что боевого опыта у вас нет?

— Боевой опыт я отрицать не стану, — сказал я. — Он у меня есть. Только величина его далеко не такова, какой её здесь рисуют. Человек, полезший в схватку без выучки, обыкновенно кончает жизнь в первой же схватке, и вам это известно лучше моего, поскольку вы служите при Доме, который такой выучкой и занимается.

Я улыбнулся ему, глядя в неподвижные глаза.

Вехт хмыкнул.

— Отсутствие обучения бывает лишь на словах. — Он повёл ладонью, будто отодвигая мою улыбку в сторону. — Я прочёл вашу запись перед тем, как войти. Отец ваш числится потомственным охотником. Арвальд, если память мне служит. Человек, судя по всему, крепкий и уважаемый. Вожак.

Внутри меня что-то шевельнулось оттуда, где давно уже стояла тишина. Мальчишка, который носил это имя как единственное своё богатство, отозвался вдруг очень отчётливо, и вместе с ним поднялась вся та смесь гордости и горечи, которую я считал давно улёгшейся. Она жила во мне до сих пор тихо, не тревожа, пока чужой человек не назвал имя вслух.

— Отец ушёл, когда я был ребёнком, — сказал я. — Передать мне он ничего не успел. После его смерти охотники Оплота отказались иметь дело с пустышкой, каковой меня признали у Обелиска. Себя я нашёл в кузнечном ремесле.

— Пустышкой, — повторил Вехт. — Занятное слово для человека, который стоит нынче в этой комнате, и круг под ним показывает подход к девятой ступени.

Я усмехнулся, усмешка вышла горькой.

— Для меня самого это долго оставалось загадкой. Правда состоит в том, что дыхание Ци и чувство потоков пришли ко мне у наковальни. Дар мой раскрылся в железе, и оттуда же пошла копиться Закалка.

Он кивнул. Кивал он долго, опустив подбородок и глядя куда-то в погасший круг, по этому кивку я понял, что ответ мой пришелся ему в нужное место.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Вернёмся к вашему опыту.

— Разумеется. — Я подобрал слова заранее. — Мир суров, и мне доводилось применять свою силу против живых существ, желавших моей смерти. Впервые это случилось в Вересковом Оплоте, в Каменном Пределе, когда на поселение вышел рой падальщиков. Скверна из глубин тогда только набирала силу, и мы держали частокол тем, что успели выковать. Я защищал деревню, в которой вырос.

— Дальше.

Я внутренне выдохнул, поскольку он прошёл мимо Оплота, не задержавшись.

— Дальше я работал кузнецом в Чёрном Замке. Из гор поднялось существо, которое звали Матерью Глубин, и при подходе к городу оно помутило рассудок людям в стенах. Один человек, мастер Брандт, потерял себя окончательно. По Закалке он стоял выше меня на несколько ступеней, а после помрачения сделался сильнее прежнего. Я принял бой и почти его проиграл. Спасло меня то, что охотник по имени Йорн достал ядро твари. Едва ядро погасло, Брандт лишился чужой силы и способности драться.

— Отчего этот мастер напал именно на вас? — Голос Вехта остался ровным, и в этой ровности я услышал, что он видит недосказанное.

Я застыл на короткое мгновение и тут же взял себя в руки.

— Оттого что при жизни своей человеческой он меня крепко не любил. Помрачение сняло с него последнее, что удерживало, и он пошёл к тому, кого ненавидел.