Системный Кузнец XV (СИ), стр. 33

Говорил он торопливо, сбивчиво, перескакивая с одного на другое — было заметно, что человек ещё не пришёл в себя и говорит больше для того, чтобы говорить.

— Мы рады, что дело закончилось благополучно, — сказал я, придав голосу мягкости. — Только нам сейчас очень надо спешить, отец. Дело назначено к полудню, и опаздывать нам никак нельзя.

— Да-да, конечно, конечно! — Он замахал руками. — Простите старика, задерживаю вас, а вы люди при деле. Бегите, бегите. Одно только скажите: как звать вас? Мне ведь надо знать, за кого духов благодарить да про кого своей старухе вечером рассказывать. Она у меня всякий вечер спрашивает, как день прошёл, а нынче я ей такое расскажу, что она мне и не поверит.

— Кай, — сказал я.

— Алекс, — сказал Алекс.

— Кай, — повторил старик, пробуя имя на слух. — Северное имя, у нас таких мало. Кай, Алекс. Запомню.

Я уже развернулся, чтобы идти, и тут он снова подался вперёд.

— А мастерская-то у тебя есть, Кай? Своя? Или ты по найму ищешь? — Он вцепился в эту мысль обеими руками и заговорил быстрее прежнего. — Потому как ежели по найму, так ты приходи ко мне. Приходи, слышишь? У меня двор в Медном Ряду, от угловой водокачки третий поворот направо, там ещё бочка стоит рассохшаяся, все по ней и находят. Работы у меня хватит, а руки у тебя такие, что грех им простаивать. Мальчишки мои уголь носят исправно, только железа они не чуют, а ты чуешь, я это сразу…

— Отец…

— … я тебе и место у горна дам, и от заказов не обижу, у меня заказчик старый, верный, ко мне ещё их отцы ходили…

— Работы по найму мы не ищем, — сказал Алекс ровно и достаточно громко, чтобы его услышали. — Мастерскую собираемся открывать свою.

Крепин осёкся. Он моргнул, посмотрел на Алекса, потом на меня, и до него наконец дошло, что последние минуты он говорит без умолку и совершенно не слышит того, что ему отвечают. Плечи у него опустились.

— Ох, — сказал он. — Простите вы меня. Простите старика. Нервы у меня стариковские, дрянные нервы, и никак я в себя не приду с того, что этот бес учудил. Всё стоит перед глазами, как он железом машет да орёт. — Он потёр ладонью грудь и посмотрел на меня уже спокойнее. — Стало быть, своё дело открыть хотите. В Соль-Арке.

— За этим и приехали, — подтвердил я.

— Давно ли приехали-то?

— Только что.

Я улыбнулся, а внутри у меня уже настойчиво тикало, отсчитывая время. Дом Сильных, книга, бирка, седой человек в сером плаще, который велел явиться до полудня и повторять дважды не станет.

— Пойдём мы, отец, — сказал я.

— Так ведь знаете же вы, — проговорил Крепин мне вслед, — что иноземцу, коли он мастерскую в городе открывает, надобно двух поручителей иметь от мастеровых?

Я остановился.

— Двух поручителей?

— Двух, голубчик, двух. — Старик закивал, довольный тем, что сумел меня удержать. — Всё те же уставы, всё те же порядки. Таков уж Соль-Арк, тут без поручительства и лавку под свечи не откроешь, а горн подавно.

— От мастеровых? — переспросил Алекс и посмотрел на меня.

— От них, голубчик, от них. Не от соседа, не от домовладельца, а именно от людей с клеймом, которые в цеху состоят и взносы платят исправно. Двое таких должны прийти в Дом Цехов и слово за тебя сказать. Что человек ты в ремесле сведущий, что работой своей город не опозоришь, что долгов за тобой не числится и что они за тебя ручаются своим именем. — Он поднял палец. — А ручаться там всерьёз приходится. Ежели новый мастер после накуролесит, с поручителей взыщут наравне с ним, и штрафом взыщут, и в книге пометку сделают. Оттого за чужака и не ручается никто, а не оттого, что люди тут злые. Своё имя всякому дорого.

Мы с Алексом переглянулись, и в этом взгляде уместилось многое. Про взнос и про пробную работу я слышал ещё в Валь-Ардоре, про год испытательного стояния тоже, а вот двое живых людей с клеймом, готовых поставить своё доброе имя за пришлого с севера, в мои расчёты пока не входили никак. Купить такое за золото, вероятно, можно, только цена там будет назначена уже не за услугу, а за риск, и назначит её человек, который потом всю жизнь будет считать меня своим должником.

— Славно, славно всё сложилось, — приговаривал тем временем Крепин, глядя то на меня, то на Алекса. — Вы мне подсобили, а теперь и я, глядишь, сгожусь. Ты, Кай, коли помощь понадобится, приходи ко мне во двор, я тебе говорил: от водокачки третий поворот направо, бочка рассохшаяся у ворот. Спросишь Крепина, всякий покажет, меня тут сорок лет знают. — Он помолчал, пожевал губами и добавил уже тише: — А ежели поручитель тебе будет надобен, так я пойду. И второго тебе сыщу, есть у меня человек, который со мной в это дело войдёт, коли я попрошу.

Я обернулся к нему полностью.

— Правда, отец? Готов будешь?

— Готов. — Старик посмотрел на меня прямо, и в мутноватых глазах его на мгновение проступила та твёрдость, которой недоставало ему десять минут назад перед толпой. — Вы мне нынче доброе имя сберегли. А меня отец покойный учил, что за помощь платят помощью, и платят вдвое против полученного, иначе выходит одна благодарность на словах, а от неё в хозяйстве проку нет. Воспитание у меня такое, голубчик. Другого не дали.

— Спасибо, — сказал я всерьёз. — Это нам очень пригодится.

Крепин кивнул и заметно приосанился. Ему явно было приятно, что он оказался нужен, и приятность эта читалась в нём так же ясно, как надпись на клейме.

— Только нам и правда пора, — сказал я. — Одно тебе на прощание, отец, если позволишь.

— Говори, говори.

— Когда в другой раз случится подобное, ты не смотри на то, как громко человек кричит и сколько народу вокруг него собралось. Смотри на свою работу. Ты мастер крепкий, я это по железу твоему вижу, а железо врать не умеет. Всё, что тебе нужно, чтобы доказать свою правоту, уже написано на клинке: и как клеймо посажено, и как дол сведён, и где металл гулял в горне. Ты сам это прочтёшь быстрее любого стороннего мастера от цеха. Тебе оставалось только взять оба клинка и вслух рассказать людям то, что ты видишь.

Старик опустил голову и повёл плечом.

— Не люблю я этого, сынок. С малых лет не люблю. Меня отец учил, что мастер языком не работает, а работает молотом, и коли товар хорош, так он сам за себя скажет. Вот и теряюсь я, когда на меня кричат. Да и возраст мой уже не тот, чтобы посреди площади с людьми спорить.

— А рука у тебя крепкая, — сказал я. — Ты обломок принял, к солнцу повернул, пальцем излом прошёл и с одного разу сказал, что работа чужая. Так делает человек, у которого и глаз, и руки при нём. Стало быть, с возрастом у тебя всё в порядке.

Я улыбнулся ему, и Крепин улыбнулся в ответ, впервые за всё это время по-настоящему, отчего лицо его собралось в мелкие складки и сделалось совсем стариковским.

— Давай, отец. Ещё увидимся.

Я хлопнул его по плечу, повернулся и пошёл за Алексом туда, где у края площади нас дожидались свои.

Ульф заметил нас первым. Он стоял у края площади рядом с Эйрой и Торном, возвышаясь над прохожими почти на голову, а когда мы с Алексом выбрались из редеющей толпы, лицо великана расплылось в такой широкой улыбке, что светлые усы над губой поднялись вместе со щеками. Пых тоже пришёл в возбуждение, сорвался с его плеча, взбежал по затылку на макушку и принялся носиться среди выгоревших волос, оставляя за собой короткие оранжевые искры, которые гасли прежде, чем успевали коснуться земли.

— Кай и Алекс добрые! — объявил Ульф на всю площадь, указав на нас пальцем. — Кай добрый, и Алекс тоже добрый. Оба добрые! Гы-гы-гы!

Он засмеялся с таким счастливым простодушием, словно мы только что совершили величайший подвиг, доступный человеку, а Пых поддержал его тонким трескучим писком и замер на макушке, встав на задние лапки. Несколько прохожих оглянулись, мальчишка с дощечкой кузницы Горана сбился на половине заученной похвалы, а Ульф продолжал сиять, совершенно довольный произведённым впечатлением.

Торн стоял чуть поодаль, придерживая культю в перевязи, и смотрел на меня из-под опущенных бровей. Его лицо сохраняло привычную мрачность, хотя в глубине взгляда мелькало сдержанное одобрение, которому он пока не собирался давать голос. Эйра держалась рядом с ним, сцепив пальцы перед собой, и при моём приближении отвела глаза к мостовой. Плечи у неё застыли, подбородок слегка опустился, и вся её поза говорила о словах, которые уже поднялись внутри и остановились у самого горла.