Системный Кузнец XV (СИ), стр. 32

— Вид рассказывает только часть истории. Главная часть спрятана внутри.

Площадь почти затихла. Люди тянулись ближе и прислушивались. Я повернул меч Крепина плашмя и провёл ногтем вдоль пяты.

— Снаружи здесь тоже всё записано. Клеймо Крепина утоплено в горячий металл. Края знака поплыли, потому что штемпель лёг до окончательной правки, пока железо ещё дышало. На обломке знак вбит поверх готовой поверхности после закалки. Удар пришёлся криво, с уводом влево, а по краю поднялся бортик. Так метят чужую вещь, желая выдать её за свою.

Двое зрителей подошли вплотную и наклонились над мечами. Следом протиснулся немолодой красильщик с въевшимися в пальцы пятнами и долго поворачивал обломок к свету.

— Верно говорит, — объявил он. — По краю бортик. На горячем клейме такого следа не останется.

— Посмотрите и на дол, — продолжил я, подняв клинки рядом. — У Крепина он сходит на нет за две ладони до острия, движение плавное и привычное. На подделке дол обрывается уступом. Его резали после остывания и торопились. У каждого мастера своя рука, а привычка остаётся с ним на всю жизнь.

Толпа задвигалась. Слова передавали назад, и прежняя уверенность распадалась в сомнение. Крикун почувствовал перемену и повысил голос:

— Люди добрые, кого вы слушаете? Меня, едва не погибшего из-за этого железа, или прохожего с улицы?

— Прохожего? — переспросил я.

— А кто ты ещё? — Он смерил меня взглядом. — Назовись!

— Кузнец. И как кузнец говорю: в полосе Крепина трещин нет. В твоём обломке они идут цепью от пяты. Их подготовили холодной осадкой. Излом прошёл по готовому пути, и это видно глазами.

— В его мечах тоже могут быть трещины! — заорал мужик, брызгая слюной. — Проверить нельзя! Для этого ломать надо!

— Можно проверить.

Голос прозвучал сбоку. Я обернулся вместе с толпой и увидел Алекса, пробиравшегося между людьми. Он придерживал ремень короба, раздвигал плечом зрителей и выглядел так, словно собирался отчитать больного, который тайком нарушил все предписания. Человек, недавно призывавший меня пройти мимо, теперь сам лез в гущу.

— У цеховых существует порядок для таких споров, — сообщил Алекс, встав рядом. — При обвинении в порче товара любая сторона вправе потребовать проверку сторонним мастером. Его выбирает старшина по жребию из цехового списка. Оба клинка ломают при свидетелях, изучают излом и сталь, после чего составляют заключение. Такой порядок у вас действует, добрые люди?

— Действует! — отозвалось сразу несколько голосов.

Мучник энергично закивал, отчего шапка съехала ему на затылок.

— В Дом Цехов идти надо! Там спор запишут, мастера назначат, ждать всего три дня!

Я покосился на Алекса.

— Быстро ты всё выяснил.

— Некоторые люди сначала узнают местные устои, — сухо отозвался он, продолжая смотреть на толпу. — Такой способ обычно обходится дешевле.

— Принял, — засмеялся я.

Площадь уже жила собственной волей. Люди требовали позвать смотрителя Ряда, предлагали немедленно идти в Дом Цехов и обещали выступить свидетелями. Клинки велели держать на виду и никому не отдавать. Крепин повернулся к нам, и я увидел, как дрожат его губы.

— Спасибо, — выговорил старик, переводя взгляд с меня на Алекса. — Я совсем растерялся. Про цеховый порядок забыл, хотя тридцать лет туда взносы ношу. Оболгали бы меня, разошлись, и после ни одна душа во двор не заглянула бы. Стоял бы с товаром до самой смерти.

Ответить мы не успели. Крикун начал пятиться, смещаясь к краю толпы и прикрываясь чужими спинами. Обломок он оставил на прилавке, словно тот внезапно утратил для него всякую ценность.

— Глядите, люди, — громко сказал я, показывая ему вслед. — Человек уходит. Запомните его лицо. За правдой он не пришёл. Правому проверка только в радость, и до Дома Цехов он дошёл бы первым.

— А ну стой, клеветник! — рявкнули из толпы.

К мужику потянулись руки. Он оказался крепким, двинул плечом, свалил одного человека на прилавок, прорвался через кольцо и пошёл напролом, расталкивая людей. Через несколько мгновений кожаная куртка с медными заклёпками мелькнула в дальнем конце площади и исчезла между навесами.

Глава 12

Толпа начала расходиться не сразу. Люди ещё какое-то время постояли возле навеса, обсуждая случившееся вполголоса, потом кто-то первым отвернулся и пошёл прочь, за ним потянулись другие, и площадь понемногу вернулась к прежнему занятию, где зазывалы снова принялись перекрикивать друг друга, а мальчишка с колесом над головой опять понёс свою хвалу ступицам мастера Фабио. Часть зевак уходила молча, глядя себе под ноги — таких набралось большинство. Иные всё же подходили к прилавку, и вот тут началось представление, за которым я наблюдал с искренним удовольствием.

Первым подошёл красильщик с въевшимися пятнами на пальцах, потоптался, покашлял в кулак и сказал старику, что сразу почуял в этом деле неладное, поскольку человек с честным сердцем в споре бумаг не боится. Следом протиснулся мучник в переднике, который единственный из всей площади подавал за Крепина голос с самого начала — этот держался просто, руку старику пожал и сказал, что заглянет на неделе за петлями для лабаза. Потом потянулись остальные, и слушать их оказалось особенно занятно. Тучный человек в добротном кафтане объявил, что всякому здравомыслящему было очевидно с первого взгляда, откуда взялась эта поломка, хотя ровно этот голос пять минут назад громче всех требовал закрыть навес и передать другим, чтобы тут ничего не брали. Женщина с корзиной у бедра горячо принялась рассказывать, как её покойный муж хвалил ножи мастера Крепина, а завершила тем, что нынче честному человеку и слова сказать не дают, оттого все и молчали. Худой парень лет двадцати просто буркнул «прости, отец», отвёл глаза и ушёл быстрым шагом, и этот, пожалуй, был честнее всех остальных.

Крепин принимал их одного за другим. Он кивал, благодарил, находил для каждого доброе слово, брал протянутые руки в свои трясущиеся ладони и держал их дольше, чем требовал обычай. В его лице проступало то, что человек испытывает, выбравшись из-под завала на воздух и всё ещё не веря собственному спасению. Ему сейчас было решительно всё равно, кто из этих людей пять минут назад готов был закопать его вместе с клеймом. Он словно был счастлив тем, что тёмное время закончилось, что железо его лежит на прилавке, что имя осталось при нём, а стало быть, завтра он снова встанет к горну с рассвета.

Душа у старика оказалась большая, и это было видно.

— Пошли, — сказал я Алексу вполголоса, поворачиваясь боком к прилавку.

Стоять здесь дольше смысла не было. Наши ждали у края площади, полдень подкрался незаметно, а опаздывать в Дом Сильных после разговора с Мариусом мне хотелось меньше всего на свете. Мы успели сделать шага четыре.

— Голубчики! Голубчики, куда ж вы!

Я обернулся. Крепин уже выбрался из-за прилавка и шаркал за нами, придерживая полу фартука и подняв руку, словно боялся, что мы растворимся в толпе прежде, чем он доберётся.

— Спасители мои, погодите хоть! — выговорил он, останавливаясь и переводя дыхание. — Ушли бы, и я так и не узнал бы, кому кланяться. Дайте хоть парой слов обмолвиться, кто такие, откуда взялись да за что мне такая милость выпала.

Он выпрямился, насколько ему позволяла спина, и посмотрел на меня снизу вверх, всматриваясь в лицо.

— Кузнец ты молодой, — сказал он утвердительно. — По рукам вижу, по тому, как железо держал. Ты, сынок, тоже из наших?

Последнее относилось уже к Алексу. Тот качнул головой.

— Нет. Я не кузнец, и слава духам за это. У алхимиков в вашем городе устои против кузнечных куда мягче, так что своей доли я в этом деле не желаю.

— Правда твоя, ох правда, — закивал Крепин с таким жаром, будто ему сказали нечто давно выстраданное. — Бумаг у нас, голубчик, столько, что иной мастер до горна не доходит, у стола сидючи. Одобрение подай, взнос внеси, старшине поклонись, а после жди. Таковы уж порядки, и не нами они заведены.