Передел мира (СИ), стр. 48

За столом помолчали. Инженер по материалам, до того сидевший тихо, вскинул голову.

— Панели, — сказал он негромко, будто про себя.

— Что вы сказали? — обернулся к нему Сталин.

— Панели, товарищ Сталин, — повторил инженер, уже громче, оживившись. — То, что вы описываете, и есть панельное строительство. Крупноблочное, крупнопанельное. Об этом ведь думали ещё до войны, в Академии архитектуры разработки велись, у Кузнецова, да война всё оборвала. А годом раньше, в сорок пятом, на Урале, в Берёзовском, собрали же первый такой дом, опытный, из готовых панелей. Собрали! Стоит! Идея-то не новая, товарищ Сталин, идея живая, только ей ходу не давали, руки не доходили.

— Вот, — Сталин поднял палец, довольный. — Вот видите: я Америку не открыл, я в открытую дверь ломлюсь. Наши же люди это придумали, до меня. Так отчего не дали ходу?

— Оттого, что дело новое, неотработанное, — сказал инженер. — Нет ни заводов, чтоб эти панели лить, ни оборудования, а технологии и подавно толком нет: как их армировать, как формовать, чтоб прочные были и тёплые, — всё это надо создавать с нуля. А проще было по старинке, кирпич клали, кирпич, он привычный.

— Да как же вы их греть-то будете, панели эти? — не выдержал, вмешался Кузьмин, и в голосе его была стариковская недоверчивость человека, всю жизнь строившего из кирпича. — Стена бетонная, она же холодная, зимой промёрзнет насквозь, жди беды. Кирпич — он дышит, он тепло держит. А бетонная коробка — холодильник, а не жильё.

— А слоями, Пётр Ильич, — живо возразил инженер, повернувшись к нему. — Не сплошной бетон, а слоями: бетон, внутри утеплитель, как пирог, — снаружи прочно, а внутри тепло. Это уже придумано, немцы так делали, да и наши пробовали. Отработать надо, верно, но дело решаемое.

— Отработать, — проворчал Кузьмин. — Это всё отработать. А пока отработаешь, люди мёрзнуть будут в твоих пирогах.

— Так на то и опытный дом сперва, чтоб не на людях пробовать, а на опытном отработать всё до тонкости, — не сдавался инженер. — А как отработаем, тогда и в серию.

— Вот это верно, — вставил проектировщик. — Первый дом опытный, на нём и учиться. Зато потом, как пойдёт поток, дом будет расти не годами, товарищ Кузьмин, а неделями. Коробку поставим за считанные недели, а не за год, как сейчас. Вы представьте: панели привезли — и собирают, как из кубиков. Кран поставил стену, кран поставил другую, положил перекрытие, и этаж готов. Отделка, коммуникации — они, конечно, ещё времени возьмут, но сама стройка, коробка, — быстрее в разы.

— Неделями, — недоверчиво повторил Кузьмин, но видно было, что за этим словом ему уже что-то мелькнуло, какая-то заманчивая картина, в которую он и хотел бы, и боялся поверить, обжёгшись на своём веку на многих посулах.

Сталин слушал этот спор с удовольствием, не встревая. Пусть спорят, думал он. В споре и родится дело. Скептик Кузьмин нужен не меньше, чем горячий инженер: один рвётся вперёд, другой придерживает, проверяет на прочность, и на этом-то, на трении рвущегося и придерживающего, и выйдет толк, а не на голом восторге. Он дал им поспорить вволю и, когда выговорились, поднял руку.

— Слыхали, товарищ Кузьмин? — сказал Сталин. — Неделями, а не годами. Пирог, а не холодильник. Отработать, конечно, придётся, инженер прав. Но проще по старинке, а надо не проще, а быстрее. Значит, будем создавать. И заводы, и оборудование, и технологию. Раз наши люди дом такой уже собрали — значит, можно. От опытного одного дома до тысячи домов дорога, конечно, длинная, но дорога известная, надо только пойти по ней, а не топтаться.

Он сел наконец за стол, положил трубку, придвинулся.

— Давайте по порядку. Первое: материалы, без них никуда. Товарищ Кузьмин, готовьте программу: новые цементные заводы, крупные, современные, и не два-три, а сколько нужно, чтоб закрыть нужду с запасом. То же и по кирпичу: не латать старые заводики, а строить новые, большие, механизированные, чтоб кирпич шёл потоком, а не поштучно. Это основа, с этого начнём. Цемент — хлеб стройки, без хлеба никакой стройки не будет.

— Программа большая выйдет, товарищ Сталин, — сказал Кузьмин, и в голосе его была всегдашняя стариковская опаска. — Заводы — это ж самим сперва построить. А чтоб построить, нужен металл, нужен цемент, нужны станки, люди. То самое, чего нет. Замкнутый круг выходит: чтоб делать цемент, нужен цемент на завод. Чтоб дать металл, нужен металл на стан. А неоткуда. Мы который год по донышку скребём.

— По донышку. — Сталин покачал головой. — Вот тут, товарищ Кузьмин, вы неправы. Не по донышку. Вы сами минуту назад сказали: металл в стране есть. Есть! Только он оборонный. Так?

— Так, — осторожно согласился Кузьмин.

— А теперь подумайте вот о чём. — Сталин прошёлся вдоль окон, и в голосе его прибавилось силы. — Четыре года вся страна работала на войну. Всё для фронта. Заводы день и ночь гнали танки, пушки, снаряды. Металлургия разогнана так, как никогда в мирное время не бывало: гнали броневую сталь эшелонами, потому что надо было, потому что война. И вот война кончилась. А заводы стоят. Мощности остались. Люди остались, умелые, привыкшие давать план любой ценой. Танков нам столько больше не нужно, снарядов столько не нужно. Спрашивается: куда всю эту силу? Куда эту разогнанную махину?

За столом молчали, начиная понимать, к чему он клонит.

— А туда, — сказал Сталин, — на дома, вот куда. Завод, что делал танки, пусть делает панели. Сталь, что шла на броню, пусть идёт на арматуру, в стены домов. Стан, что катал бронелист, переставить, пусть катает балки да прутья строительные. Инженеры, что считали танк, пусть считают дом. Мы не с нуля создаём, товарищ Кузьмин, на голом месте. У нас есть целая военная промышленность, гигантская, разогнанная, — надо её только повернуть. С войны на мир. С танка на дом. Перековать мечи на орала, как в писании сказано, — а у нас этих мечей за войну накопилось, что на десять орал хватит.

Инженер по материалам оживился, подхватил:

— Это верно, товарищ Сталин! Тот же танковый завод: там прессы, там термичка, там краны мостовые, оснастка любая. Переоборудовать под железобетон — да там половина уже готова, только перенастроить. И металлурги дадут строительную сталь, если им план на неё спустить вместо брони. Дело не в том, что нет, а в том, что всё расписано на оборону. Перепишешь план — будет и металл, и мощности.

— Вот, — сказал Сталин. — Вот именно: не найти неоткуда, а повернуть то, что есть. Это не деньги искать под подушкой. Это план переверстать. Что вчера работало на войну, сегодня повернуть на жильё.

Кузьмин подумал, поскрёб подбородок. Возразил, но уже не так упёрто:

— Оно бы так, товарищ Сталин. Да только оборонку-то всю не разденешь. Время нынче знаете какое. Мир-то мир, а армию оголять нельзя, за океаном не дремлют. Снимешь всё с обороны на дома — а завтра опять припечёт, и с чем останемся?

— И это верно, — согласился Сталин, и это согласие Кузьмина порадовало: значит, слушают, значит, не с плеча рубят. — Всё не снимем. Оборону оголять не станем, тут вы правы, товарищ Кузьмин, тут голова нужна, а не топор. Оставим армии, сколько ей надобно, чтоб мы спали спокойно. Но ведь не всё же ей надобно, что война требовала! Война требовала всего, без меры. А мир — мир позволяет отмерить. Часть — армии, сколько нужно. А высвобожденное, лишнее против военного, — на дома. И этого высвобожденного будет много. Очень много. Хватит и на заводы стройматериалов, и на комбинаты, и на арматуру. Вот с этого и начнём считать: сколько армии оставить, а сколько повернуть на мир. Это на вас, товарищ Кузьмин: сесть с Госпланом, с военными, и расчесть по-честному, где у оборонки жирок, который можно снять без вреда. Снять — и в стройку.

— Это можно, — сказал Кузьмин, и видно было, что задача, поначалу пугавшая безнадёжностью, теперь обрела очертания, стала выполнимой. — Это, товарищ Сталин, уже разговор. Раз с оборонки перекладывать — тогда и металл будет, и мощности. Тогда осилим.