Передел мира (СИ), стр. 47

Ударили куранты. Медленно, тяжело, гулко поплыл над притихшим столом бой кремлёвских часов, из репродуктора, из самой Москвы: один удар, другой, третий. И все считали про себя, и лица у всех сделались серьёзные, сосредоточенные, как всегда делаются лица у людей под бой новогодних часов, когда каждый на эти двенадцать ударов остаётся наедине с собой, со своим сокровенным. Галя, наморщив лоб, зажмурившись, изо всех сил чего-то желала, шевеля губами. Юля прижала руки к груди. Светлана застыла, глядя куда-то поверх стола. А Сталин глядел на своих — на детей, на внучку, на этот стол, на мерцающую ёлку в углу — и тоже, поймал себя, чего-то желал, старый уже человек, а желал, как мальчишка. Чего желал — и сам толком не знал, а вышло само собой, одним коротким, немым, из самой глубины: чтоб вот так. Чтоб всегда вот так, как сейчас.

Двенадцатый удар отзвучал.

— С Новым годом! — грянули за столом. — С Новым годом! Ура!

Зазвенели рюмки, потянулись чокаться, все разом, через стол, перегибаясь, взрослые вином, Галя своей сладкой водой, важно и старательно чокаясь с каждым. Целовались, обнимались, поздравляли. Василий что-то кричал, Светлана смеялась, Юля утирала глаза, Яков обнимал жену. Шумно стало, весело, тепло.

— С Новым годом, отец, — сказал Яков, поднявшись, и все повернулись к Сталину, притихли, ожидая, что скажет он.

Сталин встал, поднял рюмку. Оглядел их всех — своих, за своим столом, живых, здоровых, съехавшихся под его крышу, — и то, что он хотел сказать, было большое, а сказал он просто.

— Ну, — сказал он. — С Новым годом. С первым мирным. Много мы их встречали, годов, и всё под войну, всё в тревоге. А этот — мирный. Первый за долгое время, когда можно не бояться. — Он помолчал. — Выпьем за то, чтоб так и дальше. Чтоб все были живы. Чтоб дети росли не под бомбами, а под ёлкой. Чтоб этот стол не пустел. За вас, за всех. С Новым годом.

Выпили. И сели, и продолжился праздник, долгий, шумный, счастливый, какими бывают только праздники в большой семье, когда все в сборе.

А потом были подарки. Их припасли загодя, потихоньку, и держали до срока под ёлкой, и теперь настал их черёд. Гале — куклу, большую, нарядную, с закрывающимися глазами, и она, получив её, онемела от счастья, прижала к себе и уже не выпускала весь остаток вечера, баюкала, что-то ей нашёптывала. Юле — тёплый платок, пуховый, оренбургский, лёгкий, как паутина. Светлане — книги, которых она давно хотела, и она тут же зарылась в них, забыв про всё. Василию — хорошие часы, которыми он немедленно стал хвастать. Дарили и Сталину — по мелочи, кто что: Яков трубку, добрую, хорошего дерева, Светлана — тёплый шарф, ею самой связанный, неумело, но старательно, и Сталин этот кривоватый шарф принял бережнее всех подарков, какие получал в жизни, и тут же намотал на шею, хоть в доме и было жарко, и не снял. И всем было хорошо от этого нехитрого дарения, от того, что каждый о каждом подумал, припас, угадал, — а это ведь и есть любовь, когда о человеке подумали заранее.

А поздно ночью, когда Галю всё же сморило и унесли спать, когда молодёжь затеяла что-то своё, с патефоном и танцами, Сталин потихоньку вышел на террасу постоять, покурить, остыть от тепла и шума.

Ночь была тихая, ясная, морозная. Снег синел под звёздами, искрился. Где-то далеко, в деревне за лесом, лаяли собаки, да изредка бухало, ухало: жгли по случаю праздника что-то, самодельные хлопушки, а может, стреляли в воздух счастливые, выпившие люди. Вся страна встречала этот первый мирный год, вся, от края до края, в городах и деревнях, в избах и квартирах, у таких же ёлок, за такими же столами. Миллионы столов, и за каждым — те, кто дожил, кто дождался, кто вернулся. И те, кто не вернулся, — их тоже поминали нынче, тихо, по всей стране, за каждым вторым столом стоял и пустой стул, и полная рюмка, накрытая корочкой хлеба.

Из дома доносились музыка, смех, топот танцующих. За спиной, в тёплых освещённых окнах, шла живая, счастливая, мирная жизнь, ради которой всё и делалось. Сталин докурил, поглядел ещё раз на звёздное морозное небо, на синий искристый снег, послушал далёкий праздничный гул родной земли, и пошёл обратно, в тепло, к своим. Год начинался хорошо. Мирный год. Первый.

Глава 32

Дом для человека

Пятого января, отгуляв праздники, Сталин собрал совещание по строительству. Собрал немного, по-деловому: Кузьмина, что ведал у него всей стройкой, инженера по строительным материалам, архитектора да молодого проектировщика. Не большое заседание с речами, а рабочий разговор тех, кто в деле, кому решать. Сталин такие любил больше, чем многолюдные: на многолюдных говорят для протокола, а тут, вчетвером-впятером, говорят по существу.

Расселись. Сталин, по обыкновению, не сел за стол сразу, а прошёлся с трубкой вдоль окон, за которыми лежала январская, снежная, морозная Москва, помолчал, собираясь с мыслью, и начал.

— Товарищи, — сказал он. — У нас беда, о которой все знают, а вслух говорить не любят, — жильё. Война разорила полстраны. Города лежат в развалинах. Люди, миллионы людей, живут где придётся: в землянках, в подвалах, в бараках, по две-три семьи в комнате, в теплушках, которые так и стоят на путях с эвакуации. Солдат вернулся с фронта победителем, а дома его ждёт угол за занавеской в чужой избе. Это, товарищи, никуда не годится. За это мы воевали? Чтоб победитель ютился в землянке?

Он остановился, оглядел собравшихся.

— Значит, надо строить. Много. Быстро. Так много и так быстро, как мы ещё не строили. И вот тут я хочу вас послушать. Товарищ Кузьмин, доложите, как обстоит. Только честно, без победных реляций. Мне правда нужна, а не бодрость.

Кузьмин, Пётр Ильич, немолодой, грузный, с усталым лицом человека, который давно не высыпается, поднялся и стал докладывать. И доклад был невесёлый.

— Строим, товарищ Сталин, сколько можем, — начал он. — Но упираемся во всё сразу. Первое и главное: материалы. Цемента не хватает вопиюще. Дают вполовину против того, что нужно, а нужно ещё больше, чем просят, потому что просят уже урезанное. Довоенного уровня по цементу ещё не достигли, заводы кто разрушен, кто изношен вконец. Кирпич — та же беда: заводов мало, те, что есть, старые, маломощные, лепят почти кустарно. Леса не хватает, стекла не хватает, кровельного железа не хватает. Рабочих рук, и тех не хватает, мужиков война выбила. А строить надо, и мы строим, но строим медленно, дорого и мало. Вот вся правда, товарищ Сталин, как просили.

— А металл? — спросил Сталин. — С металлом как?

Кузьмин чуть замялся.

— С металлом, товарищ Сталин, оно… двояко. Строительного металла, арматуры, балок, не хватает, как и всего. А вообще-то металл в стране есть, чего греха таить, — только он не наш, не строительный, а оборонный. На заводах, что войну кормили. Броня, стволы, снаряды: вот куда сталь шла и идёт. Наши фонды против оборонных — как слёзы против моря.

— Спасибо за правду. — Сталин кивнул. — Теперь я скажу, что думаю. А вы поправьте, если совру, вы дело знаете лучше меня.

Он снова прошёлся вдоль окон.

— Мы строим, как строили сто лет назад, — сказал он. — Кирпич к кирпичу, вручную, каменщик кладёт стеночку по ниточке. Дом растёт медленно, как дерево. На один дом уходят месяцы. При таком способе мы этот жилищный голод будем расшивать двадцать лет, а у нас нет двадцати лет, у нас люди в землянках сейчас, этой зимой. Значит, старый способ нас не спасёт. Сколько его ни улучшай, а быстрее каменщик класть не станет, руки у него не казённые.

— Так а как же иначе, товарищ Сталин? — осторожно спросил Кузьмин. — Дом — он кирпичный или бревенчатый, третьего не дано. Или камень, или дерево.

— А вот тут, товарищ Кузьмин, я с вами поспорю, — сказал Сталин, и в глазах его мелькнуло то, что мелькало всегда, когда он подводил собеседника к тому, чего тот ещё не видел. — Третье дано. Скажите, а нельзя ли дом не класть на месте по кирпичику, а собирать? Как машину на заводе. Отлить на заводе большие части, стену целиком, готовую стену, с окном уже, с дверью, привезти на место и собрать, свинтить, как из деталей. Не класть, а собирать. Быстро.