Передел мира (СИ), стр. 28

Хозяин остался один.

А ещё через несколько дней ему доложили, как всё кончилось — по-настоящему, окончательно, на бумаге.

Кончилось не в Маньчжурии, где ложился в землю русский солдат, не в горах, не в болотах, не под харбинскими мостами. Кончилось далеко от всего этого, на чистой воде, на палубе огромного чужого линкора, вставшего в далёкой чужой бухте. Туда, на этот линкор, привезли японцев подписывать капитуляцию, и там, на чужой стали, под чужим флагом, распоряжался чужой генерал, победитель, хозяин праздника. Он и принимал капитуляцию, он и стоял в центре, при фотографах, при кинокамерах, на виду у всего мира, который завтра увидит эту палубу в газетах и запомнит: вот кто победил Японию.

А среди прочих, сбоку, в общем ряду союзных представителей, ставил свою подпись и наш человек. Одну подпись из многих. Скромную строчку в чужом торжестве.

Хозяин выслушал доклад спокойно, не переменившись в лице, и, когда докладывавший кончил, помолчал, а потом сказал негромко, будто про себя:

— Значит, воевали мы, а расписался за нас весь свет.

Он не жаловался. Он просто отметил это, как отмечают уже понятое наперёд. Землю взяли своим сапогом, армию разбили своими руками, кровь пролили свою — а картинку, гром, ту минуту, что войдёт в учебники, забрал себе тот, кто пришёл к готовому. Заокеанский уступил ему целый остров, увёз вместо добычи обузу, но главное, чего у него было не отнять, он взял: взял себе саму эту минуту. Землю — нам. А славу — ему.

И хозяин, поняв это давно и до конца, не стал ни огорчаться, ни спорить. Слава была ему без надобности. Пусть её. Слава — вещь громкая, но лёгкая, её ветром носит. А он привык брать вещи потяжелее — землю, острова, людей, всё то, что лежит и стоит и никуда не денется, покуда на нём его солдат. Пусть тот, за океаном, красуется на своей палубе. Ему, хозяину, досталось Хоккайдо, Курилы, почти вся Корея, половина мира. А палубу пусть забирает. Палуба лёгкая.

Только всё это ещё держать, устало подумал он. Взять — взяли, а держать придётся долго, и держать не ему уже, а тем, кто после. Он-то своё почти отходил.

Он взял со стола очередную бумагу и стал читать. Работы было много, и меньше её не становилось, и уже не станет — до самого конца.

Глава 18

Советская Маньчжурия

Молотов пришёл с картой и с вопросом, ответ на который, он думал, был известен заранее. Вопрос был про Маньчжурию. Занята она была вся, до последнего города, японцев на ней не осталось, а той власти, что японцы держали сорок лет, не осталось и подавно. Земля лежала пустая — не безлюдная, людей на ней было в избытке, а пустая властью, ничья, ждущая, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал, чья она теперь. И надо было сказать.

— Что предлагаешь? — спросил хозяин, хотя и так знал, что предложит Молотов.

— По-хорошему — готовить передачу китайцам, — сказал Молотов. — Это их земля, так все считают. Чан Кайши ждёт, что мы отдадим. Мао ждёт, что мы поможем ему её взять. И тот и другой считают её своей.

— Их земля, — повторил хозяин задумчиво, будто пробуя слова на вкус, и слова эти ему не понравились. — А ты уверен, Вячеслав, что их?

Молотов поглядел на него внимательно. Он знал этот тон — тон, каким хозяин начинал, когда собирался повернуть дело не туда, куда все ждали.

— Ты садись, — сказал хозяин. — Разберём.

Он подошёл к карте, разложенной на столе, и стал говорить, водя по ней сухим пальцем, не спеша, как рассуждают вслух о деле, которое давно обдумали про себя.

— Что такое была Маньчжурия эти сорок лет? Государство. Отдельное. Называлось Маньчжоу-го. Свой правитель, свои границы, своя армия, свои деньги. Япония его слепила, японцу оно служило, но по бумагам, перед всем светом, это было отдельное государство, не Китай. Чан Кайши сорок лет не был там хозяином. Он туда и ногой ступить не мог. Какая же это его земля, если он ею сорок лет не владел, не правил, налога с неё не брал?

Он выпрямился.

— Это государство мы разбили. Не Чан Кайши разбил, не Мао. Мы. Наш солдат прошёл эту землю от края до края, наш солдат лёг в ней. Государство Маньчжоу-го кончилось — не сдалось китайцам, а пало под нашим ударом, как пала Германия под нашим ударом. И вот я тебя спрашиваю, Вячеслав, по какому такому закону мы обязаны разбитую нами землю кому-то дарить?

— Закона такого нет, — сказал Молотов осторожно. — Но есть обычай. Ждут.

— Мало ли что ждут. — Хозяин отмахнулся. — Немцы тоже ждали, что мы на границе встанем и дальше не пойдём. Мы пошли.

Он помолчал, глядя на карту, и палец его сам собой сдвинулся ниже, к югу, туда, где в жёлтую воду вдавался кривым когтем узкий полуостров.

— А тут ещё вот что, — сказал он тише, и по тому, как он это сказал, Молотов понял, что вот сейчас и будет главное. — Порт-Артур.

Он произнёс это имя медленно, с той тяжестью, с какой произносят слова, за которыми стоит старая, не забытая обида.

— Наш это был порт, Вячеслав. Русский. Кровью русской взятый, русскими руками строенный. Дед мой ещё живой был, когда мы его потеряли. Пятый год, японская война, Цусима, Портсмут. Отдали японцу и порт, и дорогу, и всё, за что плачено было. Сорок лет он у японца сидел, наш незамерзающий порт на тёплом море, а мы своими северными льдами давились, из года в год ждали, покуда весна лёд взломает. — Он выпрямился и посмотрел на Молотова прямо. — И вот он снова наш. Сам в руки пришёл. И ты предлагаешь мне его опять отдать?

Молотов молчал. Возражать по существу было нечего, да он и не хотел возражать; он был согласен, он давно уже понял, к чему клонит хозяин, и спорить не думал. Но должность его была в том, чтобы выкладывать не свои сомнения, а те, что выложат другие, — чтобы хозяин их услышал заранее и заранее на них ответил.

— Закричат, — сказал он. — Чан Кайши закричит на весь мир, что мы отняли китайскую землю. Американец подхватит, вспомнит про суверенитет, про целостность Китая, про союзнический долг. Скажут — захватчики. Скажут — ничем не лучше японца.

— Пускай кричат, — сказал хозяин спокойно. — Крик к делу не подошьёшь. — Он прошёлся по кабинету. — А насчёт того, чтоб не лучше японца, — это ты брось. Японец пришёл чужую землю жечь и грабить. А мы пришли свою вернуть да чужую от японца очистить. Разница есть, и всякий, кто не дурак, её увидит.

— И всё же форма нужна, — сказал Молотов. — Как это подать. Республику новую объявлять? Шестнадцатую? С флагом, с гимном, со съездом?

— Не надо республику, — поморщился хозяин. — Возни много, шуму много, а толку мало. Республика — это когда есть народ, который сам себя республикой хочет назвать. Тут проще надо. Помнишь Туву?

Молотов кивнул. Туву помнил всякий, кто был при делах. Год назад, тихо, без шума, без фанфар, отдельное государство, Тувинскую республику, что стояла себе между Союзом и Монголией, взяли и включили в состав РСФСР. Простой областью. Мир и не поперхнулся — поворчали где-то на задворках газет и забыли.

— Вот так и здесь, — сказал хозяин. — Тихо. Указом. Не республику городить, а включить в РСФСР. Областью, как Туву. Была Тувинская область — будет и Маньчжурская. Без съездов, без гимнов, без лишнего крика. Поставили перед фактом — и живите. Пока они там раскачаются возмущаться, у нас уже всё оформлено, всё по закону, назад не отыграешь.

Он сел, довольный, видно, что дело сложилось у него в голове окончательно и ладно.

— А Мао? — спросил Молотов. — Мао ведь тоже обидится. Он на эту Маньчжурию рассчитывал, ему бы её базой сделать против Чан Кайши.

— Про Мао разговор особый, — сказал хозяин. — И, кстати, вовремя ты про него. Тут человек от него приехал, тихо, через границу. Просится. Ты бы послушал, что он поёт, — занятно.

Человека от Мао приняли не в кабинете, а сбоку, в комнатке поменьше, без лишних глаз, как принимают тех, кого вроде бы и нет. Был он немолодой, сухой, с непроницаемым жёлтым лицом, в поношенном полувоенном платье, и по-русски говорил медленно, но чисто — видно, учился, и не вчера. Держался он с достоинством, но за достоинством этим сквозила нужда, та большая, отчаянная, с какой приходят не торговаться, а просить, и знают, что просят.