Королева Эхо (СИ), стр. 30
— А дедок-то непростой, — ошарашенно выдавил Данте.
— Точно! Я вспомнила, где его видела! — просияла Саваж. — Его портрет есть в учебном пособии для продвинутых пилотов! Он же настоящая легенда!
Не сговариваясь, мы развернулись и понеслись обратно на барахолку, к Хламному Барону, но ни его тележки, ни его самого уже не обнаружили. Он будто испарился.
Другие продавцы так и не сказали нам, куда он ушёл и где живёт. Да и никто не хотел с нами разговаривать.
— Бобби сам по себе, не ищите его, — снизошла до ответа та самая скрипучая старушенция, обозвавшая меня предателем.
У соседнего прилавка мы заметили ещё и Изольду Галло. Она задумчиво гуляла по барахолке, порой останавливалась, разглядывала товары. Изольда как будто нас не заметила (конечно, заметила). Перед ней, кстати, таблички «ЗАКРЫТО» тут же убирались.
— Пошли отсюда, — бросила Саваж. — Хламной Барон вызывает во мне больше симпатии. Найдем его адрес.
Тут я был с ней согласен, но Нигма на вопрос о месте жительства Бобби ответила, что не имеет права разглашать личные данные жителей крепости, и что Роберт Харрисон оформил отдельное требование о неприкосновенности, а значит, без спецразрешения или его собственного желания мы не имеем права его беспокоить.
Ну а потом в моём наушнике прозвучал голос учителя Зевса, спокойный, но требовательный:
— Стас, не беспокой Хламного Боба. Он ничем нам не поможет, потому что мало что помнит. Дай человеку спокойно дожить свою старость.
Я вздохнул.
Меня уже перестало смущать то, что информацию о каждом моём чихе Нигма сразу же передаёт куда надо, зато я ощутил неприятное чувство разочарования: передо мной только что был человек, который принимал участие в разработке Прометея. Вдруг он что-то знает — то, что может усилить моего титана?
Возможно, знает… знал.
И забыл из-за болезни.
Пришлось отправляться «прогуливаться» дальше, но мысли о Хламном Бароне всё равно не выходили у меня из головы, даже когда мы втроём пришли на третью торговую площадь.
«Радость Желудка» — так назвал это место Данте.
Он аж засиял, увидев, сколько тут всего вкусного: фрукты невероятных сортов и видов, овощи, уличная еда прямо из чанов и печей, сладости, выпечка, напитки всех цветов радуги и на любой вкус. Была даже рыба, а также мясо, от сырого до вяленого, котлеты, сосиски, ветчина…
У меня даже желудок свело от такого разнообразия.
Это был продовольственный рынок, и тут, кстати, перед нами никто не закрывал двери и не выставлял таблички. Из этого я сделал вывод, что лавочники с разных площадей принадлежат и к разным социальным слоям. А если проще, то к разным кланам или даже негласным гильдиям.
Скорее всего, оружейники с первой площади считаются элитой; барахольщики со второй площади — чем-то вроде стервятников и спецов по добыче аборигенских вещичек, мелких ремесленников и скупщиков; а продавцы еды с третьей площади принадлежат многочисленной группе фермеров, пекарей, кондитеров, огородников и других производителей еды.
А ещё я сделал другой вывод — наверное, самый главный: не все горожане меня ненавидят, далеко не все.
Просто здесь есть негласное клановое расслоение. Люди собираются в группы и союзы — это нормальное человеческое поведение во враждебном мире. И они поддерживают то мнение, которое принято в их группе.
Возможно, Генетрон всё это прекрасно видит, но пока ничего не предпринимает, а может, имеет в каждом клане своих агентов влияния — так и регулирует жизнь в крепости.
Разделяй и властвуй, как говорится.
На самом деле всё это мне было чуждо. Ещё со времён Внешней Службы меня научили следовать приказам, да и здесь я, по большому счёту, был просто солдатом. Мне повезло получить такого уникального титана, как Прометей, но в остальном я остался винтиком Генетрона, как и все остальные.
Это не плохо и не хорошо. Это просто факт.
Мы обшарили весь продовольственный рынок, со слюнями во рту глазея на всю эту красоту, но так ничего и не купили. Данте приглянулась корзина с вяленым мясом и ветчиной от фермера по фамилии Циу, но когда он узнал, что за это придётся отдать три слитка силы, то сразу перехотел есть и пробовать новые вкусы.
У него в запасе имелось двадцать пять слитков силы, у меня двадцать два, а у Саваж — сорок. С таким богатством особо не разгуляешься.
— Нищеброды, — констатировал Данте, привыкший на Земле жить на широкую ногу. — Значит, будем есть тушёные орехи бобо. Они хотя бы бесплатные.
В итоге мы побывали в основной части Гражданской Зоны, увидели не только рынки, но и квартал, где предлагались услуги: от парикмахерских до чистки костюмов, прачечных, массажных салонов, лечения зубов и прочих лечебниц. Дальше размещался большой зоопитомник, но мы туда не пошли — слишком оттуда попахивало.
Был здесь и Культурный Центр, как в Симоне.
Кино, танцы, библиотека, музей и даже ресторан. Всё, чтобы люди не забывали, что они люди.
По городу мы слонялись до самого вечера, пока голод не вынудил нас вернуться обратно в бункер.
Ну а там…
— Это что за верзила? — не удержался от возгласа Данте. — Мужик, ты кто?
В коридоре, на минус восьмом этаже, мы встретили двухметрового здоровяка в футболке, джинсах и ботинках. Его рыжие длинные волосы были собраны в хвост, а сам он благоухал чем-то вроде мужского одеколона. Такого ядрёного, что Саваж поморщилась.
Он уставился на нас, но выглядел несчастным, скованным и не слишком приветливым. То тёр ладони о штанины джинсов на бёдрах, то оттягивал ворот футболки и ёжился.
— Бенетако?.. — наконец узнал я его.
Это был гизон, но какой. Цивилизованный!
Его помыли и побрили, убрав грязную патлатую бороду, причесали, облили одеколоном и очеловечили настолько, что он потерял свой облик питекантропа.
Да, его высоченный рост, длинные руки и по-обезьяньи сгорбленные плечи никуда не делись, но в остальном он стал похож на среднестатистического качка-альфу.
— Неудобно мне, — выдавил наконец Бенетако и опять оттянул ворот футболки. — Как ходите вы в этом, человеки? Оно воняет так, что я ничего не чую… всё неудобно… и ходить неудобно…
Он опять поёжился от недовольства, будто не существовало ничего более мерзкого, чем человеческая одежда.
К тому же, я заметил в его правом ухе чёрный маленький наушник. Значит, теперь гизон тоже попал под тотальное наблюдение Нигмы.
— А где твоя охрана? — спросил я. — Те альфы, которые тебя сопровождали.
Гизон указал пальцем в потолок.
— Снаружи остались. В белой башне. Такие хорошие человеки, особенно один из них. Вежливый, много знает.
Я кивнул.
— Да, Эббе Торгерсен всегда такой…
— Нет-нет, — качнул головой гизон. — Его зовут не Эббе. Говорил я про Максимуса. Хороший человек.
У меня запершило в глотке.
Максимус вежливый и добрый? Хороший человек? Ну да, конечно. Доброта так и читается на его физиономии.
— А сюда меня привёл Мо чернокожий, — добавил Бенетако.
— Ой как нетолерантно прозвуча-а-ало, — почесал в затылке Данте.
Гизон, конечно, не понял смысла его замечания.
Мы помогли ему заселиться в комнате около лифта, с отдельным душем, но он так и не принял своего бытового счастья. Ему всё было «неудобно», «воняет», «бесполезно», «глупо».
От постоянного оттягивания ворот его футболки ожидаемо не выдержал и порвался, зато Бенетако сразу почувствовал себя свободнее. Потом он оторвал ещё и штанины брюк до самых колен.
Вот теперь гизон стал больше походить на самого себя: большой, несуразный, в лохмотьях.
Бункер же его нисколько не смутил, а даже понравился. Оказалось, в Гизафии все гизоны живут в землянках и пещерах, так что для него такой бункер — что дом родной, только с удобствами, вроде душа и туалета.
Бенетако даже захотел устроить такое же удобство в своей пещере на родине.
Так мы и остались жить в бункере, постепенно привыкая к новой реальности. Нужно было выждать не меньше недели, чтобы наших пятерых титанов подлатали и привели в порядок после сражений в горах.