Большой игрок 5 (СИ), стр. 17

— Рублев! У тебя совесть есть! — кажется Самгина даже подпрыгнула, проникнувшись моей просьбой.

— А у тебя? — с улыбкой полюбопытствовал я. — Приехать на новеньком «Кристофере», да еще приобретенном таким…

— Молчи!.. — шикнула она, покосившись на Веню — тот отошел к шкафу, чтобы повесить сюртук.

— Пятьдесят рублей, сучка! Займи пятьдесят рублей! — шепотом произнес я. — Или лучше просто дай — мое молчание дорого стоит!

Ясно, что Веню она не боялась, но как и любая уважающая себя дама, не хотела даже намека при посторонних на свою, скажем так, истинную сучность.

— И кто из нас шлюха, Рублев? — шепотом ответила Самгина. — Признай, что шлюха ты и тогда… — ее рука потянулась к сумочке.

— Дай пятьдесят! Знаю, у тебя есть! — настоял я, поглядывая как ее рука остановилась на пол пути к сумочке.

— Сначала признай! — рыжая стерва улыбнулась.

— Ладно, я шлюха, — я рассудил, что эти ничего не значащие слова вполне стоят полтинника. И уж тем более если он вытряхнут из Самгиной.

Картузов, видно услышал сказанное мной, остановился в растерянности.

— Ладно, дам. Займу! Для чего хоть, скажи, и что это за Рюмин? — Настя достала из сумочки деньги, отсчитала пять червонцев. — Вот! И больше никогда не думай обо мне так плохо, как сегодня утром, — она протянула мне хрустящие бумажки с ликом Ивана Четвертого.

— Вень, если деньги тебе нужны, бери у Насти, — сказал я Картузову. — Она всем раздает. Нужно всего-то сказать «я шлюха». Наверное, для женщины тема болезненная, а нам-то мужчинам что: хоть шлюха, хоть бля*ь — все одинаково.

— Рублев! Ты вообще, дурак что ли! — зеленые глаза лисы вспыхнули. — Я никому не даю деньги просто так. Вернешь теперь сто рублей, — решила она, щелкнул замком сумочки, явно довольная этой идеей.

— Веня, если я не заеду до появления Рюмина, передашь ему пятьдесят рублей, — я положил деньги на угол стола. — И вот еще, если он придет еще и у него будут денежные потребности, а меня здесь не будет, то выдели ему из нашего бюджета, но не более тысячи рублей — я потом покрою.

— Саш, а кто такой Рюмин? — спросила Самгина, удивленная моими наставлениями Картузова.

— Очень, очень важный человек, — ответил я, направляясь к двери.

— Ну, кто⁈ — не унималась Настя.

— Конь в кожаном пальто! — усмехнулся я. Пусть помучается догадками — ни за что не угадает. И не Насти это дело, поскольку оно к «АпПельсину» и женским тряпкам отношения не имеет.

Уже по пути к своей стальной лошадке подумал, что принять предложение Насти — провести вечер и ночь с ней было бы неплохо. При этом меня ни капли не будет мучить совесть перед Ольховской. Если у баронессы в голове все так сложно, то пусть разбирается со своей головой. Да, очень жаль, что так. Очень! Но она сама сделала такой высокохудожественный выбор.

Вот только к Насте я вряд ли сегодня попаду, даже если захочу. Ведь храм, который подлежит сожжению далеко — на противоположном конце Москвы, где-то на окраине, и вряд ли все там решится быстро и просто. Ириэль предрекала, что могут возникнуть сложности.

Сев в «Калифф Калс», я жопой почувствовал, как летнее солнышко напекло сидение, даже показалось, что воняет горелой кожей. Конец июня — это хорошо! Кабриолет — тоже очень хорошо! Понтово такое было в Перми — лишь редкие мажоры гоняли по городу на кабриолетах. Вот только для зимы кабриолет — это очень беспонтово. Хотя, о чем я говорю: в моем домкане даже летний дождик может стать проблемой! Надо будет проверить, можно ли натянуть верх. Я обернулся, еще раз убеждаясь, что натяжная конструкция, сложенная сзади, подрана и перекошена. Ладно, когда-то я начинал знакомство с автомобилями с насквозь ржавой девятки, в которой даже пол провалился. Тоже, кстати, отжал за долги у одного торчка. И это ему во благо, поскольку он на ней точно бы разбился — он никогда не находился в здравом уме.

Дождавшись, когда стрелка указателя оборотов центрального вала перевалила за 3,2 т, я тронул «Калс» с места. Сдал назад слишком порывисто, едва не зацепив новенький домкан Самгиной. Представил, сколько бы было криков и слез, если бы я подрал бок ее «Кристоферу». Еще бы подумала, что я специально, из зависти.

Но обошлось, развернулся и попер по Савойской в противоположную от площади сторону. Была мысль навестить Рюмина, узнать, как дела с расчетами портальных переходов. Хотя чего там узнавать — рано еще от него что-то требовать. Решил ехать в «Южный капитал», ведь сегодня должна прийти первая очередь моих акций. Если получу, то сразу к графу Старовойтову. И денежки тут же появятся, жить станет легче.

Ах, да! Шмотки! Мне позарез нужна какая-нибудь приличная одежда. Ведь хожу в старье, причем уже грязноватом. Поэтому в первую очередь я решил заехать в одежную лавку — были там какие-то по пути к банку. Ведь в таком шмотье, которое на мне, в «Южный капитал» заходить стыдно.

Все больше разгоняя «Калифф Калс», я обошел пару повозок и почтовый дилижанс, нагнул даже домкан довольно свежей модели, кажется «Тавр» — семерку. Если не врал спидометр, то мой «Калс» шел уже 75 км/ч. Это приличная скорость, если учесть, что по журналу «Стальные Версты» на сегодняшний день самым быстрым домканом считался «Гончий Пес» третьей модификации — он разгонялся до 102 километров. А быстрее по дорогам этого мира носиться не желательно, потому как ровные дороги здесь делать не научились: или машина развалится, или развалишься сам, не справившись с управлением.

На повороте к Скорняжной я притормозил, сбросил пар с котла электрогенератора — белое облачно с приятным ворчанием вырвалось из раструба. Вообще, мне эта техника нравилась все больше. Ощущения от езды непередаваемые! И особый кайф, что подо мной кабриолет! Бьет в лицо встречный ветерок, машина ревет как дикий зверь, и всякие лошадные повозки обходишь как стоячие! От этих ощущений меня накрыла радость. Отлетала в сторону злость на Самгину и всякие мысли об Ольховской.

Да пошли они обе нахер, мягко говоря! Я рулю! В прямом и переносном смысле я рулю! И вообще, я хочу скорее видеть Полину Борисовну! Вот женщина, с которой у меня настоящая гармония! От этой мысли я нажал на клаксон и даже заорал, подражая резкому звуку, что вырывался из бронзовой воронки. Это же класс, бля! А в следующий миг увидел, что ко мне очень быстро приближается зад повозки Сбруева.

Разумеется, я не влетел в нее — вырулил, резко, агрессивно. Обходя Тимоху, едва не зацепил его нерасторопную телегу и, забирая вправо, снова нажал на клаксон. Остановился метров через тридцать, обернувшись. Машка заржала, наверное, приветствуя меня или возмущаясь моим вольностям на дороге. Тарас вел себя смирно, лишь раздувал крупные розовые ноздри.

— Ты чего, барин! Чего стряслось⁈ — Сбруев выглядел перепуганным.

Я выпорхнул из домкана, не открывая двери. Просто, уперся рукой и перемахнул через дверь. Пожалуй, так умела только Чайка, показывавшая чудеса акробатики.

— Ничего не стряслось, — заверил я извозчика, быстрым шагом подходя к нему. Как поравнялись, обнял Сбруева и сказал: — Эх, люблю я тебя, Тимофей Ильич!

— Барин, а случилось-то че? — он все еще недоумевал.

— Да ничего не случилось! Просто настроение такое, — я похлопал его по плечу. — Час назад хотелось убить кого-нибудь, а вот теперь люблю! Наверное, от польской баронессы вирусы какие-то проникли в голову и меня штормит по-всякому.

— Вирусы? — Сбруев и вовсе нахмурился. Знал бы, что значит это слово, так, наверное, от меня бы шарахнулся.

— Ага, они самые, мелкие, заразные сволочи. Тебе не грустно, что без меня теперь катаешься? — я присел на ступеньку его повозки.

— Не то слово, как грустно. Как будто… — он в первую минуту не мог подобрать слов, потом выдал: — Как будто хожу теперь в чужих башмаках, и они рваные. И не хватает чего-то сильно. Так еще я к вам, Васильевич, по утрам на чай приезжал. А теперь-то чо?