Не в костях дело (ЛП), стр. 22
— Доун, он спас меня.
Полицейский снова направляет луч фонарика мне в лицо.
— Мэм, вы ударились головой?
Другой офицер наклоняется ко мне, хотя он говорит вполголоса, я все же слышу, как он произносит, обращаясь к напарнику.
— У нее истерика. Это всего лишь пластиковый скелет.
— Он не просто пластиковый скелет! — взрываюсь я. Я кручусь на месте, пока не замечаю Лоис, безвольно склонившуюся над рулем. Я указываю на нее обвиняющим жестом и кричу. — Она убила его!
Вдали воют сирены, и хотя мне отчаянно хочется верить, что они едут за Би Джеем — что существует волшебная больница для разумных скелетов ростом в двенадцать футов и для разбитых сердец, — я знаю, это не так. Я знаю, что это уже не исправить.
Полицейские тревожно переглядываются, а Доун обнимает меня.
— Тори, мне так жаль.
Я позволяю ей обнять себя, но перед глазами у меня лишь то, что осталось от Би Джея. Кости его рук и ног все еще обвивают грудную клетку — переломанные и изогнутые там, где приняли на себя всю мощь удара автомобиля.
Горячие слезы продолжают течь по лицу, смывая тщательно нанесенный макияж. Но это неважно. Салли — ничто без Джека.
Я отмечаю про себя каждое повреждение, каждую сломанную деталь там, где когда-то теплились жизнь и любовь. Когда я поднимаю взгляд, ища знакомое свечение его светодиодов, у меня внутри все обрывается.
Его головы нет. Ее, черт возьми, просто нет.
Меня охватывает паника, я лихорадочно обвожу взглядом двор. Сначала он цепляется за маску Джека, лежащую в траве и скалящуюся в улыбке на луну, а затем устремляется дальше.
Вот она.
Его череп откатился на середину двора и лежит на боку; вставленные нами вампирские клыки направлены прямо на меня.
Но окончательно меня добивает вид его светодиодных глаз — темных и безжизненных.
Из горла вырывается рыдание — мое тело сотрясают тяжелые, судорожные вздохи, неспособные сдержать боль, готовую раздробить мои собственные ребра. Ноги подкашиваются, и я оседаю на землю.
Доун опускается следом, пытаясь прижать меня к себе, но я вырываюсь и ползу по траве — мимо осколков моего разбитого сердца, рассыпанных, словно битое стекло, — к тому, что осталось от него.
Я хватаю ближайший обломок кости, но уже не могу понять, какая именно это часть. Теперь она ощущается в руке иначе. Ни электрического гудения, ни вибрации смеха, ни дрожи желания. Под пальцами — лишь холодный, бездушный пластик, отлитый в заводской форме.
— Мистер Боунджанглс? — шепчу я, глядя на осколок, лежащий на ладони.
Мой дрожащий голос кажется таким тихим даже мне самой.
Его больше нет. Я сижу и смотрю на обломки, оставшиеся после вспышки гнева Лоис, пытаясь понять, как нечто столь безобидное могло вызвать такую ненависть.
Где-то на заднем плане я улавливаю звуки задержания Лоис. Слышу гул толпы, собравшейся на улице. Вдали по-прежнему смеются дети. Я представляю, как они бегут домой, чтобы высыпать содержимое своих ведерок и перебрать добычу, глядя, какое чудо подарил им в этом году Хэллоуин.
Мне не нужно было высыпать ведерко, чтобы понять — мне досталось самое чудесное из всех чудес. Но, возможно, магия Хэллоуина не должна длиться дольше одного дня. Может быть, мне было суждено получить именно это — всего один волшебный месяц.
Я крепче сжимаю холодный пластик, пока его острые края не впиваются мне в ладонь. Холодный ветерок пробегает по коже, напоминая, что завтра наступит ноябрь, а за ним — зима. И меня это вполне устраивает. Не уверена, что смогу пережить еще одну осеннюю ночь без него. И хотя мне хочется лишь сидеть здесь, погрузившись в свое горе, мир вокруг продолжает вращаться.
Единственное, что приносит мне хоть какое-то облегчение, — это спокойный голос Доун, которая взяла на себя руководство ситуацией, сама я сейчас вряд ли смогла бы связать и двух слов.
Настойчивые фельдшеры осматривают меня, проверяя, нет ли травм, но я с трудом воспринимаю их указания. Все вокруг кажется таким далеким.
Когда я наотрез отказываюсь ехать в больницу, Доун обещает присмотреть за мной, и медики наконец оставляют меня в покое.
Я устала от ярких огней и голосов. Все, чего мне хочется, — это забраться обратно в грудную клетку и дать волю слезам, пока Би Джей обнимает меня так, как только может сейчас. Так же, как он когда-то спас меня.
— Тори, — зовет Доун — вероятно, уже не в первый раз. — Один из последних ребят, ходивших за конфетами, снял все на телефон. Они сказали, что ты была с ними так добра, что они захотели помочь. Мы засудим Лоис по полной программе, а потом достанем тебе новый скелет.
Я наконец заставляю себя оторвать взгляд от того, что осталось — не просто от моего сердца или наших отношений, а от всего моего мира, — и смотрю на нее. Единственное, что я могу вымолвить.
— Нет.
Ее взгляд скользит по скелету и возвращается ко мне. Она натянуто улыбается и говорит.
— Я видела запись. Настоящее чудо, что этот скелет упал прямо на тебя и спас от удара машины.
Я слабо киваю, и горячие слезы снова заливают глаза.
— Особенно если учесть, что грудная клетка словно идеально сомкнулась вокруг тебя, а руки и ноги подогнулись, защищая тебя, еще до того, как машина вообще врезалась в него, — говорит она ровным голосом.
Я поднимаю глаза, встречаюсь с ней взглядом и произношу.
— Да. Это странно.
— Видала и постраннее, — пожимает она плечами. Затем ее суровое лицо смягчается, она кладет руку мне на плечо и говорит. — Мне так жаль, Тори.
— Мне тоже, — шепчу я сквозь новую волну слез. — Мне тоже.
Эпилог
Все кажется таким огромным. Дом, деревья, сломанный забор. Впрочем, это логично, ведь я больше не возвышаюсь над всем вокруг. Ну, или не настолько, как раньше. Хотя я все еще довольно высокий — судя по размерам двери, перед которой стою.
Я поправляю клетчатый шарф на шее и чуть сдвигаю шапку назад. Хочу, чтобы она увидела мои глаза. Мне это необходимо.
Я стучу, поражаясь тому, сколько плоти и кожи теперь там, где раньше были одни лишь кости. Задерживаю дыхание — ведь у меня теперь есть легкие — и дивлюсь этому ощущению в груди. Мое новообретенное сердце стучит — раз, два... и на третьем ударе она распахивает дверь.
В этот самый миг луна выходит из-за облака, освещая ее лицо своим сиянием.
В ее теплых карих глазах, обрамленных припухшими веками, все еще стоят слезы. На линии подбородка виднеются остатки грима с Хэллоуина. И, по-моему, она никогда не выглядела прекраснее.
Она проводит ладошкой под покрасневшим кончиком носа и шмыгает им. Пусть все вокруг кажется огромным, она для меня по-прежнему такая крошечная. Такая идеальная, розовая и нежная.
Мое новое сердце болезненно сжимается в груди, я поднимаю руку и потираю то самое ребро, которое выпирает чуть сильнее остальных. Вид ее, такой прекрасной в своем горе, отзывается болью внутри, ведь я знаю, что она чувствует. Когда мне казалось, что я могу ее потерять, я испытывал то же самое.
— Подумал, тебе не помешало бы пиво, — говорю я, протягивая ей бутылку тыквенного портера.
Секунды ожидания, пока она меня узнает, повисают между нами — тяжелые, словно сияющая над нами полная луна.
Она моргает, глядя на меня снизу вверх и пытаясь осмыслить мои слова. Она прочищает горло, словно ища свой голос. Когда она наконец заговаривает, голос звучит немного хрипло — так бывает, когда она только просыпается по утрам.
— Что? Прости, мы знакомы?
На моем лице расплывается улыбка.
— Привет, Тори.
Она немного отстраняется, встревоженная тем, что незнакомец называет ее по имени. В моих глазах вспыхивают искорки-сердечки, она ахает и тянет ко мне дрожащую руку.
Я делаю шаг вперед, беру ее руку в свою и прижимаю к груди — прямо к бешено колотящемуся сердцу, чтобы она почувствовала — оно бьется для нее. Затем я направляю ее пальцы так, чтобы они скользнули по моему искривленному ребру.