Одна-одинешенька, стр. 11

— Детей надо держать в руках! — говорил он обычно всем и каждому. — Боже избавь баловать и распускать их!

Это были два его любимых слова. А иногда он еще прибавлял:

— Дети — это те же ослы, от которых побоями только и можно чего-нибудь добиться!

Таковы были взгляды месье Теобальда на воспитание.

Прежде, в детстве, Шарлотта при одном появлении своего крестного отца приходила в ужас, а те дни, когда он обедал у ее родителей, были для нее настоящей пыткой. Заслышав, бывало, его звонок, девочка не знала, куда деваться от страха. За столом, сидя напротив, крестный не спускал с нее глаз, и этот пристальный, злой взгляд так смущал девочку, что она сидела ни жива ни мертва, боясь пошевельнуться.

Как бы она ни вела себя, крестный всегда был ею недоволен. Если, поборов свой страх, она начинала что-нибудь говорить, месье Теобальд тотчас с усмешкой замечал, что ему нисколько не интересна ее болтовня, так как дети всегда говорят глупости. Если она, наоборот, сидела молча, ему это тоже не нравилось, так как это, по его мнению, доказывало или что девочка дуется, или что она так глупа, что неспособна ни о чем говорить. Этими безосновательными упреками, повторяемыми к тому же всякий раз, когда он бывал у родителей Шарлотты, крестный приводил девочку в отчаяние. И, не зная, как ей быть, она сидела как истукан. Тогда старый холостяк просто выходил из себя, возмущаясь отсутствием в ней детской живости и непринужденности. Месье Теобальд не мог понять, почему крестница его не любит и даже как будто боится. Он не понимал той простой вещи, что, для того чтобы быть любимым детьми, надо прежде всего самому любить их.

На отца Шарлотты, как это ни странно, он имел большое влияние, но, вместо того чтобы сдерживать этого болезненного, вспыльчивого человека, месье Теобальд, наоборот, поощрял его дикие выходки, советуя ему быть еще требовательнее и строже. В сущности, крестный отец Шарлотты был вовсе не злой, а скорее очень недалекий человек и, будучи при этом большим эгоистом, по всей вероятности, даже не отдавал себе отчета в том дурном влиянии, какое имел на родителей своей крестницы, и не сознавал, сколько горя причинял ей самой. Но поразительнее всего было то, что он воображал, что любил Шарлотту. Может быть, правда, он и любил ее по-своему, только, во всяком случае, очень странной любовью и иногда, уж не зная, в чем упрекнуть ее, начинал обвинять девочку в неблагодарности.

— Вот после этого и привязывайся к детям! — говорил месье Теобальд насмешливым тоном, от которого Шарлотту бросало в холод. — Уж на что я, кажется, стараюсь баловать тебя: приношу тебе игрушки, книги, а ты стоишь передо мной как истукан и никогда ни одним словом не выразишь своей благодарности. Вот так характер — нечего сказать! Вот так доброе сердце!

Он и вправду приносил своей крестнице много игрушек и книг. Но разве одним этим можно заставить ребенка полюбить себя? Что оставалось бедной Шарлотте делать? Запуганная своим родным отцом и крестным и не находя защиты у матери, которая не обращала на все это никакого внимания, девочка молчала и украдкой утирала слезы. Только вечером, лежа в своей кроватке и закрывшись с головой одеялом, чтобы ее никто не видел и не слышал, она давала полную волю слезам.

— Господи, я бы так хотела любить крестного, но что же мне делать, если я не могу его любить! — говорила бедняжка сама с собой, заливаясь слезами. — Он вечно ворчит и насмехается надо мной! Разве возможно полюбить такого неприятного человека, который никогда ничем не бывает доволен?!

И она плакала до тех пор, пока сон не овладевал ею и она не засыпала.

Вскоре после смерти отца Шарлотты месье Теобальд уехал из Парижа. Время от времени он изредка посылал своей крестнице письма, полные разных непонятных для нее намеков, упреков и мрачных размышлений о бренности всего земного. Иногда, впрочем, он в эти послания вкладывал чек на получение пятидесяти франков. Но девушка была настолько горда, что не могла принять эти деньги, помня, сколько ей пришлось терпеть от крестного. Кроме того, отвечать на письма было для Шарлотты сущей пыткой: правдивой натуре молодой девушки были противны всякое притворство и лесть. И вскоре переписка прекратилась.

После всего того, что Шарлотта перенесла от своего крестного отца, можно себе представить, с какой неохотой она приняла его приглашение. Но так как в данном случае дело касалось не ее одной, а трех сирот, средства которых были так ничтожны, что приходилось беречь каждое су [5], то она не считала себя вправе отказываться от этого предложения. Что же касается крестного отца, то он наверняка будет злиться, и если она откажется от его приглашения, и если воспользуется им. Она наперед знала, что месье Теобальд, несомненно, будет ворчать и сердиться на то, что дети слишком шумят и беспокоят его.

Квартира месье Теобальда в Париже служила ему только временным пристанищем, когда он ненадолго приезжал сюда по делам, а в остальное время в ней жила только прислуга, такая же неприветливая и сварливая, как и ее хозяин. Квартира содержалась крайне неопрятно, комнаты убирались кое-как, и в них царил полный хаос.

Живя в Париже, месье Теобальд не обедал дома. Имея хорошее состояние, этот холостяк страшно боялся стать в один прекрасный день нищим, хотя для этого у него не было никаких оснований, так как он был крайне рассудителен и осторожен, и дела у него всегда шли прекрасно. Но, несмотря на это, боязнь разориться иногда до такой степени овладевала им, что старый холостяк вдруг начинал экономить на всем. Но экономия выходила у него очень странная. Так, например, он отправлялся завтракать в самый плохой ресторан, на окраине города, за двадцать пять су. Но, чтобы добраться туда и потом возвратиться домой, месье Теобальд нанимал экипаж, что обходилось недешево.

Справедливости ради следует, однако, заметить, что временами этого чудака вдруг охватывала неслыханная щедрость, и он при случае даже помогал некоторым своим друзьям, хотя после почти всегда раскаивался в содеянном. Вообще месье Теобальд был большой чудак, но чудак не из приятных.

Глава 9

У месье Теобальда

Сердце у Шарлотты сильно билось, когда она в сопровождении троих детей позвонила в квартиру своего крестного. Оказалось, его самого в эту минуту не было дома, чему Шарлотта очень обрадовалась. Приказав внести в квартиру свои вещи — а таковых оказалось очень немного, — она принялась устраиваться в двух комнатах, которые крестный предоставил в ее распоряжение.

Месье Теобальд вернулся домой, когда она уже почти совсем устроилась.

— Здравствуй, Шарлотта! — сказал он. — Давненько же мы с тобой не виделись! Ну, да ты, наверное, не очень-то и скучала по мне!.. А куда же ты девала своих оболтусов?

— Они в вашем кабинете, крестный, — ответила молодая девушка, поняв, что под этим милым прозвищем старый холостяк разумел детей.

— Надеюсь, что они не очень будут шуметь, — продолжил месье Теобальд, нахмурив брови, — и будут настолько тактичны, что не станут лезть мне на глаза и надоедать!

Такта он, кажется, готов был требовать даже от грудных младенцев.

— Не беспокойтесь, крестный, я им уже говорила об этом и со своей стороны приложу все усилия, чтобы дети не мешали вам! — с некоторой горечью проговорила девушка.

— Вот и прекрасно! — воскликнул месье Теобальд и при этом даже крякнул в знак одобрения. — Ну что ж, надеюсь, что из прежней легкомысленной особы ты превратилась в благоразумную и рассудительную девушку. Да, матушка, нужда и необходимость всему научат в жизни!..

И старый холостяк, волнуясь и жестикулируя, начал говорить о недостатках нынешней молодежи, не обращая на свою собеседницу почти никакого внимания. Шарлотта не прерывала его, зная, что нужно выждать, пока поток его красноречия не иссякнет сам собой. Когда же ей показалось, что месье Теобальд закончил, она спросила как ни в чем не бывало: