"Ирка Хортица -супер ведьма". Компиляция. Книги 1-16+ Словарь (СИ), стр. 985
– Святая! – благоговейно прошептал рыцарь, глядя на настоятельницу. Ну а как иначе – не силой же она укротила безумицу, способную отшвырнуть его, человека вовсе не слабого?
– Отвар, быстро! – отрывисто скомандовала настоятельница, приподнимая несчастной голову и требовательно протягивая вторую руку – рукав висел лохмотьями, а с пальцев на чисто выскобленный пол одна за другой скатывались темные кровавые капли.
– А-а-а-а! – не отрывая глаз от этих капель, сестра Аполлинария завизжала. – Чудовище! Монстр! У ней когти! – ее дрожащий палец указывал на лежащую женщину.
И только сейчас рыцарь увидел – на проглядывающей из разорванного рукава белой руке настоятельницы виднеются четыре продольные кровавые полосы. Точно следы когтей!
– Глупости! – громко и решительно оборвала настоятельница верещащую сестру Аполлинарию. – Никаких когтей нет! – и в доказательство приподняла безвольно обвисшую руку женщины… с коротко обрезанными, скругленными, и кажется, даже отполированными, как у знатных дам водится, ноготками. – Несчастная просто испугалась скальпеля, которым я хотела срезать ее одежду! Выхватила и в помрачении… – она не закончила, а только выразительно тряхнула ладонью, снова обрызгав пол своей кровью. – Подаст мне кто-нибудь, наконец, отвар? А вы сестра Аполлинария, мойте! Физический труд не позволяет вредным тяжелым гуморам застаиваться в теле, а тем паче, доходить до мозга!
Сестра Аполлинария зашипел… и метнулась прочь, громыхая ведром.
Рыцарь задумчиво смотрел как настоятельница медленно, по капле вливает густой травяной отвар в безвольно приоткрытый рот утопленницы. Потом перевел взгляд на грубый деревянный стол рядом – на нем, тускло поблескивая лезвием, лежал непривычно тонкий и короткий ножик. Как его настоятельница назвала… скапель? Поблескивая. Лезвием. Совершенно чистым. Да и то сказать, если утопленница и могла его выхватить, как бы она так исхитрилась: четыре разреза один возле другого? А ведь точно как от когтей! Которых нет… Рыцарь покачал головой. Странно все это.
***
– Господи, помилуй мою душу грешную! – рыцарь яростно брыкнулся, выбираясь из-под придавившей его тяжести и широко раскрытым ртом принялся хватать воздух. По его лицу градом катился пот. – Клянусь, даже в битве при Павии [249], когда меня завалило телами моих врагов, мне доставалось больше воздуха! Да вы смерти моей желаете, сестра!
– Господи, прости этого грешника! Взрослый человек, воин… а лечиться боится! Мать-настоятельница что велела? А ну-ка, марш под полог, монсьер! – и сестра Агнесс решительно набросила войлочный полог ему на голову. Жесткий раструб прижался к носу и рту, и рыцарь шумно засопел, покорно вдыхая пропитанный ароматом трав горячий пар. Все попытки высунуться из-под полога сестра Агнесс пресекала короткими болезненными шлепками, так что рыцарю только и оставалось покорно нырять обратно, сетуя на беспримерную жестокость юной сестры.
– Все? Неужели все? – полог скинули с головы, раструб, из которого, будто из адова котла, валил пар, отодвинули и рыцарь предпринял отчаянную попытку прорваться к далеким дверям, из которых веяло вечерними сумерками и незамутненной травяным паром свободой.
– Куда это вы собрались, монсьер? – возникшая в дверях настоятельница опасно прищурилась. – А ну-ка извольте на лавку! У вас не только с легкими беда, но и с позвоночником! – и она прошлась костяшками пальцев по его спине.
Придерживая простыню на чреслах, рыцарь потрусил к скамье. Так же быстро, как только что пытался сбежать. И с готовностью вытянулся. Неужели? Неужели здесь в монастыре владеют чудным искусством богопротивных османских банщиков? Неужели матушка-настоятельница сама… своими ручками…
Женские ладони мягко легли ему на плечи, легко пробежали по напряженным мышцам, придавили и…
– Аааааа! – рыцарь заорал, высоко и звонко, точно тенор в папской капелле! Его дернули, потянули, перевернули, загнули ногу к спине, а руку вывернули чуть не до самого седалища, и принялись месить, будто тесто в кадушке. – Что… вы… де…лаете… – с трудом изогнув шею, он сумел оглянуться через плечо… и с жалобным возгласом отвернулся, узрев обрамленную апостольником круглую добродушную физиономию и редкие усики над пухлой верхней губой. – Сестра Феодосия!
Статная фигура в рясе мелькнула в дверях, да и пропала.
Могучая сестра Феодосия, радостно взревев, сложила несчастного рыцаря пополам и принялась отбивать его об лавку, точно свежевыстиранное белье. Во всяком случае, самому рыцарю так казалось.
– А я-то думал, тут за мое здравие молиться будут! – наконец отпущенный из адского котла сестры Агнесс и из рук сестры Феодосии, намазанный какой-то пахучей дрянью и укутанный в овчину, рыцарь сидел на скамье у дверей лечебницы и морщась, прихлебывал из деревянного кубка редкой густоты и отвратности отвар.
Рядом послышалось звучное и злое фырканье. Рыцарь с трудом поднял голову – и уставился на сестру Аполлинарию, согнувшуюся под тяжестью ведра с помоями.
– Какие уж тут молитвы, если сама мать-настоятельница не является ни на утреню, ни к обедне! И нынче ее не было, и вчера. Доносили Владыке, что она и вовсе ни на одной дневной службе не бывает, да он не верил, а выходит, правда!
Рыцарь только головой покачал: вот же зловредная баба, а еще святая сестра!
– Она всю ночь проводит с больными! Грех вам не знать об этом, если уж даже я видел, как она глаз не смыкала над выловленной из воды несчастной дамой.
– Да-амой! – противно протянула сестра, перекладывая ведро из руки в руку. – А вы, монсьер, если уж такой… защитник дам, помогли бы ведро донести!
– Нельзя мне тяжести таскать, пока лечусь! Строго-настрого запрещено! – мстительно усмехаясь, развел руками рыцарь. Неужто думает, он позабыл, как она его последние деньги отобрать пыталась? – Уж простите, сестра!
– Господь простит! – хмуро буркнула сестра Аполлинария и пошла прочь, все также кренясь под тяжестью ведра. Потом вдруг обернулась и крикнула на весь двор. – Только вы ведь не лечиться сюда приехали, монсьер! Вовсе не лечиться! – и пошла дальше, не обращая внимания на устремленные на нее со всех сторон взоры.
Рыцарь вскочил… и тут же уселся обратно на скамью, принужденно улыбаясь, и всем видом давая понять, что не стоит слушать злоязычную монахиню.
«Откуда она узнала? Откуда? – мысли в голове метались точно рыбья мелюзга у берега. – И что сумела разузнать?»
***
– Я тебе мало плачу? – золотая монета скользнула по скобленом дереву и глухо стукнулась о глиняную тарелку с кашей. Рыцарь стиснул кошель в кулаке, а кулак спрятал под столешницей, чтоб хитрый плут не углядел, как мало денег там осталось.
– А что ли много, монсьер? – рыбак поглядел на тускло поблескивающий золотой, пальцы его дернулись непроизвольно… но остановились. Рука сменила направление – он выгреб из соседней миски горсть оливок и принялся закидывать их в рот одну за одной, смачно сплевывая косточки. – На всю жизнь вы меня обеспечить не обещаете, а ежели узнают, что я с вами… что я вам… Места мне в деревне не будет! Да и на всем Кава Греко!
– Ты выжига и плут, Вралис, и просто хочешь заполучить побольше денег! – рыцарь подался вперед, так что край столешницы больно врезался ему в грудь. – Местные жители счастливы будут, если мой меч избавит их от чудовища!
– Тишшше, монсьер! – Вралис воровато оглянулся, не слышат ли их. Но хорошенькая чернокосая подавальщица как раз скрылась на кухне, а из всех посетителей по раннему часу был лишь старый рыбак, уныло купающий вислые усы в кружке с молодым вином. – От нашего чудовища нам никакого вреда, одна сплошная польза! В каждой семье, почитай, есть те, кому в шторм помогли к берегу вернуться. Не самого – так деда, не деда – так прадеда. Один раз, говорят, даже целый корабль притащил – в снасть запрягся и как поволочет! Но то, может, врут. – на лице Вралиса на миг промелькнуло сомнение. – А остальное все – правда! – торжественно заверил он. – Вот и думайте теперь: что наши рыбаки сделают с тем, кто его жизни лишит?