Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 55

Мать сидела на веранде, в плетёном кресле, укутанная в шерстяной плед. Майское солнце грело ей плечи. Волосы — седые, тщательно уложенные — блестели в ярком свете. Она пила чай из фарфоровой чашки — настоящей, не больничной. Привезла с собой, из дома. С золотой каёмкой.

— Сашенька, — она улыбнулась. Улыбка была ясной, спокойной. Без тени того ужаса, который год назад сводил её лицо в гримасу паники. — Ты опять без еды приехал? Я Лизе звонила, она сказала, что ты опять одни сухари жуёшь.

— Мам, я хирург. Мы питаемся кофе и адреналином. Это научно доказано.

— Это научно доказанная глупость, — она поставила чашку. — Пирожков хочешь? Здесь поварница — Зинаида Петровна — печёт потрясающие пирожки с капустой. Я ей про твои любимые рассказала, она каждый день печёт.

— Мам, — я подъехал ближе. — Как ты?

— Хорошо, Саша. Тихо. Воздух тут чистый. Сосны. Озеро за рощей. Я по утрам гуляю. Вчера лису видела — рыжую, красивую, прямо у веранды прошла. Не испугалась меня. Я ей крошки бросила, она взяла и убежала.

Год назад она была в пансионате впервые. После того, как я отправил её сюда — подальше от города, от клиники, от всего, что могло напомнить ей о кошмаре. Первые недели она звонила мне ночью. Плакала. Спрашивала про отца. «Он правда приходил, Саша? Или мне это приснилось?» Я отвечал: «Приснилось, мама. Тебе приснилось. Папа давно умер. Он был хорошим человеком. Он любил нас».

Я не говорил ей правду. Не рассказал ни про обсидиановую руку, ни про клон, ни про подземное сердце, ни про то, что отец тридцать лет сдерживал чудовище под городом, а потом передал эту ношу клону — биологическому двойнику меня, — который растворился в белом свете и ушёл под землю, чтобы стать вечным якорем. Я не рассказал ей, что отец в последний момент сказал: «Позаботься о маме, Саша». Я не рассказал, что голос отца звучал тепло, с лёгким корейским акцентом, который он так и не смог побороть.

Но сегодня я расскажу ей другое. Не всю правду — всю правду она не выдержит. Но часть.

— Мам, — я взял её руку. Левую. Моя левая рука — бледная, шрамированная, с едва заметным тремором — лежала поверх её морщинистой ладони. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Про папу.

Она замерла. Чашка звякнула о блюдце.

— Про папу?

— Да. Ты помнишь, он работал инженером?

— Конечно, помню. Он всё время пропадал на работе. Приходил поздно, пах машинным маслом. Я злилась. Думала, он нас бросил, что ему работа дороже семьи. — Она опустила глаза. — А потом он умер. Врачи сказали — сердце. Инфаркт.

— Мам, — я сжал её пальцы. — Он не просто работал. Он делал то, что спасло город. Ты помнишь, как он говорил: «Я делаю это ради вас»? Перед тем, как уйти в тот последний вечер?

Она молча кивнула. Слеза скатилась по морщинистой щеке.

— Он говорил правду. То, что он делал на своей работе, было… опасно. Он знал это. Но он считал, что так нужно. Так надо. Чтобы мы — ты и я — могли жить нормально. Без страха.

— Он… он умер из-за этой работы?

— Он умер, потому что отдал всё, что мог. До последней капли. Он был героем, мама. Настоящим героем. Не таким, как в кино. Он не стрелял, не взрывал, не махал мечом. Он просто делал свою работу. И эта работа спасла тысячи жизней.

Мать молчала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на меня — на мои седые виски, на шрамы на руках, на инвалидную коляску.

— Ты похож на него, — прошептала она. — Ты такой же. Упрямый. Сломанный. Но не сдавшийся.

— Я не сломанный, мам. Я — хирург.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь морщины, сквозь годы. Улыбка была такой же, как у отца в тот последний миг, когда клон, носящий его сознание, стоял в операционной, залитой белым светом, и говорил: «Я горжусь тобой, сын».

— Я знаю, Сашенька. Я знаю.

Кладбище было тихим. Старое, заросшее, с покосившимися памятниками и выцветшими фотографиями на граните. Я приехал сюда после пансионата. Лиза осталась в машине — она знала, что этот момент мой. Только мой.

Я подъехал к могиле отца по асфальтовой дорожке, которая крошилась от старости. Гранитный памятник — простой, без излишеств. Фотография: молодой мужчина в спецовке, с усиками и серьёзным взглядом. Таким я его помнил. Таким он был в последний вечер, когда поцеловал мать, потрепал меня по голове и ушёл.

Я достал из кармана рубашки маленький предмет. Осколок. Чёрный, блестящий, размером с миндальный орех. Обсидиан. Последний фрагмент моей старой руки — той самой, обсидиановой, проклятой, каменной кувалды, которая когда-то пробивала бетонные стены и пережимала артерии с силой компрессора. Я хранил его год. В спичечном коробке, в ящике стола. Не знал зачем. Просто не мог выбросить. Это была единственная материальная реликвия того, через что я прошёл. Доказательство, что всё это было не сном.

Я положил осколок на гранит, у основания памятника. Чёрный камень на сером камне. Обсидиан на граните. Проклятие на памяти.

— Папа, — сказал я тихо. — Я выполнил твою просьбу. Мама в порядке. Она в хорошем месте, ей спокойно. Я рассказал ей, что ты был героем. Не рассказал всего — ей не нужно всё. Но она знает, что ты отдал жизнь не зря.

Ветер шевельнул ветви старой берёзы, росшей у могилы. Листья зашелестели — тихо, как шёпот. Как тот голос в голове, который когда-то говорил: «Ты знаешь, что нужно сделать». Но голоса больше не было. Только ветер. Только листья.

— Город спит, папа. Твой якорь держит. Я не знаю, что происходит там, под землёй, — ты там, в клоне, в свете, в чём-то, чего я не понимаю. Но ты держишь. И я тебе благодарен. За всё. За то, что запечатал сектор. За то, что пожертвовал собой. За то, что в последний момент сказал мне слова, которые я никогда не забуду.

Я положил ладонь на гранит. Камень был тёплым от солнца. Настоящее, живое тепло. Не аномальное, не проклятое. Солнечное.

— Прощай, папа. Отдыхай. Я дальше сам.

Я убрал руку. Развернул коляску. Поехал по крошащейся дорожке к машине, где ждала Лиза. За спиной остался гранитный памятник с фотографией молодого инженера, чёрный обсидиановый осколок у его основания, и тихий шелест берёзовых листьев. Я не оглядывался. Не нужно. Прошлое — это прошлое. Оно лежит у гранита, как камень на камне. А настоящее ждёт впереди.

Лиза сидела в машине, читая журнал. Увидев меня, она отложила чтение и завела двигатель.

— Куда? — спросила она.

— Домой, — ответил я. — Завтра операция. Нужно выспаться.

Она кивнула. Машина тронулась. За окном проплывали деревья, дома, люди. Обычный мир. Обычная жизнь. Без проклятий, без аномалий, без подземных сердец.

Операция началась в шесть утра.

Пациент — мальчик, девять лет. Врождённая деформация черепа: краниосиностоз, преждевременное сращение коронарного шва. Череп рос асимметрично, сдавливая мозг. Без операции — прогрессирующая гипертензия, потеря зрения, когнитивные нарушения. С операцией — шанс на нормальную жизнь. Шанс, который мне предстояло дать.

Я въехал в оперблок номер три в пять сорок пять. Лёха уже стоял у стола, натягивая перчатки. Игорь Васильевич проверял наркозный аппарат. Лиза готовила инструменты. Всё — как всегда, каждый день, каждый год. Рутина, доведённая до совершенства.

Мальчик лежал на столе, укрытый зелёной простынёй. Маленький, хрупкий, с огромной, асимметричной головой. Анестезиолог уже ввёл пропофол. Мальчик спал.

Я поднялся на гидравлике до уровня стола. Три голографических монитора ожили. Левый — МРТ-модель черепа, вращающаяся в трёхмерном пространстве. Центральный — пустой, ждущий видео с камеры. Правый — навигационная система, готовая подсветить каждый сосуд и каждую кость.

Я смотрел на МРТ-модель. Череп. Кости. Швы. Сращение. Зона деформации. Мой мозг — лишённый Системы, лишённый аномальных усилителей, лишённый всего, кроме опыта и знаний — начал строить модель. Медленно. Шаг за шагом. Коронка. Лобная кость. Теменная. Клиновидная. Решётчатая. Каждый шов, каждый угол, каждый миллиметр.