Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 18

— Коньяк потом, — буркнул я, пытаясь подобрать пароль. Пальцы правой, ещё послушной руки двигались по клавиатуре так, будто я играл на раскалённой сковородке. Левая рука — моя каменная, непокорная кувалда — лежала на подлокотнике и слегка подрагивала. Последствия разряда дефибриллятора и той экзекуции, которую я устроил собственному телу, давали о себе знать. — Мне нужно понять, откуда он взял эту дрянь. Титановые пластины, заражённые проклятием, просто так с неба не падают. И НИИ «Вектор‑7» — это не просто заброшка, где подростки курят. Это старый советский проект, в котором зарыто слишком много секретов.

Лёха сунул в рот остатки пирожка и тяжело вздохнул.

— «Вектор‑7»? Ты это серьёзно? Да там сейчас только крысы да бетонное крошево. Мой двоюродный брат там в девяностых телевизор нашёл, так потом говорил, что оттуда даже бомжи сбежали. Говорят, там фонит так, что стены светятся.

— Примечательно, что бомжи сбежали, а Козлов пошёл туда за товаром, — я прищурился, глядя на экран. Система внутри меня наконец очнулась от кратковременной комы и теперь услужливо подсвечивала алгоритмы шифрования. — Значит, там есть что искать. А фонарь у него, видимо, был. Или карта.

Я закрыл глаза, позволяя Системе просканировать структуру файла. Она ворвалась в код ноутбука, словно бульдозер в стеклянную витрину. Пароль слетел за три секунды. Директория открылась.

Внутри были счета, отчёты, схемы поставок. И, что важнее всего, старые сканы документов с печатями. Я начал листать, и у меня засосало под ложечкой. НИИ «Вектор‑7» занимался исследованиями аномальных материалов ещё в восьмидесятых. Его закрыли в девяносто третьем, когда финансирование окончательно схлопнулось. Но контракты на «утилизацию остатков сырья» переоформили на частное лицо в девяносто шестом. А спонсировала эту приватизацию, как вы думаете, кто? Наша славная клиника — под эгидой «развития инновационной хирургии».

— Вот же ж сукины дети, — прошептал я, листая сканы. Дмитрий Борисович, его предшественник… Они все были в доле. Покупали проклятую ткань по цене металлолома и пускали в оборот. Строили свой бизнес на костях.

И тут мой взгляд упал на служебную записку — старую, выцветшую, но отсканированную в высоком разрешении. «Инженер Ким С. В. — допуск к сектору 4. Утверждено». Мозг на секунду завис. Ким С. В. — Сергей Владимирович Ким. Мой отец.

Я знал, что отец работал инженером в каком‑то НИИ, когда я был маленьким. Он часто пропадал, приходил поздно, пах машинным маслом и странным, кислым озоном. А потом он умер. Сердечный приступ, так мне сказали. Мне было девять. Я помнил похороны, помнил мать, которая плакала навзрыд, помнил холодный гранит памятника. Но я не помнил, где именно он работал. Мать никогда не говорила, а я никогда не спрашивал — боль была слишком старой, чтобы её тревожить.

Но Система решила иначе. Она вдруг выделила ту строчку красным и выдала уведомление:

'ОБНАРУЖЕНО СОВПАДЕНИЕ В ПОДАВЛЕННЫХ МЕМУАРАХ НОСИТЕЛЯ.

ЗАПУСК ПРОТОКОЛА КОГНИТИВНОЙ РЕАБИЛИТАЦИИ? [ДА/НЕТ]'

Какого чёрта? Какая ещё когнитивная реабилитация? Я хотел нажать «нет», но палец дрогнул. Подавленные мемуары? Я ничего не подавлял. Я просто… забыл. Разве так не бывает — просто выкидываешь из головы то, что причиняет боль?

— Да, — прошептал я.

Мир вокруг исчез.

Я стоял в коридоре — старом, панельном, с крашеными зелёной масляной краской стенами. Пахло табаком, сгоревшей изоляцией и чем‑то сладковатым. Мне было девять. Я смотрел снизу вверх на отца. Он был в спецовке, усталый, с щетиной на щеках, но глаза горели лихорадочным блеском.

— Серёжа, ты же обещал! — голос матери, полный отчаяния. — Тебя перевели в безопасный отдел! Зачем ты туда ходишь?

— Маша, там прорыв, — отец говорил тихо, но в голосе была сталь. — Они не справятся без меня. Я должен запечатать четвёртый сектор. Если эта дрянь вырвется…

— А мы? А Саша? — она схватила его за руку. — Ты думаешь о нас?

Отец посмотрел на меня. Его глаза были полны такой тоски, что мне стало холодно.

— Я делаю это ради вас. Там… там такая энергия, Маша. Она может менять реальность. Если мы её освоим, Саша никогда не будет болеть. Никогда.

Он поцеловал мать, потрепал меня по голове и ушёл. Дверь хлопнула. И всё. Больше я его не видел. Воспоминание дёрнулось, пошло рябью, словно плёнка в старом проекторе, и я снова оказался в своей палате — в инвалидном кресле, с бешено колотящимся сердцем.

Четвёртый сектор. Пятый осколок. Система подтвердила это почти мгновенно, выкинув передо мной объёмную карту:

«ЛОКАЦИЯ: НИИ 'ВЕКТОР‑7», СЕКТОР 4.

ОБНАРУЖЕНА СИГНАТУРА: ОСКОЛОК_05.

СТАТУС: АКТИВЕН, ИЗОЛИРОВАН.

СОВПАДЕНИЕ С ГЕНОКОДОМ НОСИТЕЛЯ: 98 %'

Пятый осколок. Мой отец запечатал его там. И умер, вероятно, именно из‑за этого. А теперь Козлов раскопал эту могилу и начал таскать оттуда кости.

Я должен был идти. Это больше не было просто игрой на выживание. Это было наследием. Моим, чёрт бы его побрал, наследием. Но как я пойду? Ноги были словно мешки с картошкой — тяжёлые, чужие, не мои.

— Лёха, — позвал я, и голос прозвучал хрипло, как наждак по стеклу. — Сколько времени до утра?

— Четыре часа, — Лёха посмотрел на часы. — Саша, ты чего такой бледный? Тебе кислородную маску вызвать?

— Нет. Мне нужно в подвалы «Вектора‑7». Сегодня.

Лёха подавился воздухом. Он уставился на меня, как на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши без парашюта.

— Ты спятил. Абсолютно спятил. Как ты туда поедешь? На коляске? По лестницам? По битому стеклу? Тебя же там любая крыса съест! И вообще, ты же не ходишь!

— Я буду ходить, — сказал я. И сам не поверил своим словам.

Дверь в палату тихо скрипнула. На пороге стояла Света. В руках у неё был поднос с ромашковым чаем и тарелочка с пирожками. Глаза были красными от недосыпа, а на щеках играл нездоровый румянец.

— Александр Сергеевич… Я слышала ваши голоса… — она осеклась, увидев моё лицо. — Вам плохо? Вам больно?

— Света, иди сюда, — я мягко поманил её. Она подошла, словно загипнотизированная. Я посмотрел на неё — на эту добрую, нелепую девочку с её пирожками и розовыми очками, которая почему‑то считала меня героем. — Света, мне нужно кое‑что сделать. Опасное. Очень опасное. Если я не вернусь… ты должна будешь позвонить в Росздравнадзор. У меня в столе лежит флешка. На ней все документы на Дмитрия Борисовича и Козлова. Сможешь?

Она побледнела так, что веснушки на носу проступили, как чёрные точки.

— Нет. Не смогу. Потому что вы вернётесь, — её голос дрожал, но в нём была та самая абсолютная, нелепая уверенность, которая всегда меня обезоруживала. — Вы самый сильный человек. Вы встанете. Я знаю.

Она вдруг наклонилась и поцеловала меня в щёку. Её губы были тёплыми, влажными от слёз. А потом она развернулась и выбежала из палаты, уронив поднос. Чашка разбилась об пол, ромашковый чай растёкся по кафелю жёлтой лужицей, но я даже не посмотрел на неё.

— Лёха, — я повернулся к другу. — Выйди. И запри дверь. Никого не пускай. Даже Лизу. Особенно Лизу.

— Саша…

— Выйди, Лёха!

Он вздрогнул, кивнул и выскользнул за дверь. Я остался один. Один со своей сломанной спиной и внутренним демоном, который требовал жертв.

Я закрыл глаза.

Система ждала. Я знал, как это работает: один шаг — минус два месяца жизни. Налог за использование аномальной энергии для исцеления нервов. Идти так — значит умереть молодым. Мне тридцать пять. Если я пройду километр по подвалам НИИ, я превращусь в шестидесятилетнего старика к утру.

Я отказывался платить эту цену.

— Послушай меня, — прошептал я, обращаясь к Системе, к тому искусственному интеллекту, что жил в моей голове. — Я не буду платить. Ты слышишь? Я не буду сливаться с этой дрянью.

Система отреагировала мгновенно: «ОТКАЗ ОТ НАЛОГА НЕВОЗМОЖЕН. ПРОТОКОЛ ИСЦЕЛЕНИЯ ТРЕБУЕТ АССИМИЛЯЦИИ».