Петербургский врач 9 (СИ), стр. 61

Он снова подался вперед, и я решил, что сейчас будет второй взрыв. Секунды три он молчал.

— Правильно, — сказал он наконец. — Здесь животное вздохнуло, это записано в журнале. Но вы этого знать не могли.

Он свернул ленту.

— Итак. Возвращаемся к началу. Что управляет пищеварением, нервы или кровь?

— Живой организм пользуется обоими путями. Опыт должен показать не то, какой из них существует вообще, а какой действует в данных условиях. Иногда один, иногда другой, иногда оба.

Он ничего не сказал. По его лицу понять было нельзя, что он думает. Павлов взял испытательный лист и положил перед собой.

Потом он написал. Коротко, одно слово и подпись, с нажимом, так что перо скрипнуло. Помощник подписал следом.

— Физиологию вы знаете, — сказал Павлов, подавая мне лист. — Но отвечаете иногда слишком просто. Отучайтесь от этого.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, без нажима, как говорят человеку, которого больше не экзаменуют:

— И не ссылайтесь больше на свою практику, когда вас спрашивают об опыте. Практика может подсказать вопрос. Ответ дает только опыт. Поняли?

— Понял, Иван Петрович.

— Хорошо, идите.

* * *

Глава 23

На Тверскую я приехал в первом часу. Ничего необычного или страшного за сутки не случилось.

— Ну? — спросил Веденский в ординаторской. — Как Павлов?

— Вроде сдал…

— Кричал он? Возмущался чем-нибудь?

— Именно так. Кричал и возмущался. Но недолго.

— Это скорее плюс, чем минус. На кого он не кричит, тех он не замечает. А это у него такая форма общения. Он эмоциональный, характер — не сахар.

Веденский налил мне чаю из самовара, и я взял стакан. Гистология стояла через день. Однако у меня было одно дело, которое я откладывал с самого приезда, но дальше тянуть было уже некуда.

Зеленка.

В лечебнице сейчас ею мазали чуть ли не все, что можно было мазать: ссадины, порезы, вскрытые фурункулы, края ран после операций. Начали при мне, а потом без меня: Беликов, отпуская меня на войну, оставил «зеленое» хозяйство Кулагину, и тот вел записи. В отдельной толстой тетради в клеенчатой обложке. На каждого больного страница: что за рана, температура, чем мазали, сколько раз перевязали, когда закрылось.

Я попросил Николая Васильевича поднять из канцелярии скорбные листы по фамилиям из тетради. Он посмотрел на список, потом на меня, вздохнул и пошел в архивную комнату, откуда через час принес несколько стопок, перевязанных шпагатом.

Статью я начал с названия. Название это половина дела. Если назвать «О новом средстве», сочтут рекламой. Если «К вопросу», не станут читать по другой причине. Я написал: «О бактерицидном действии бриллиантового зеленого и его применении при лечении инфицированных ран». Длинно, скучно и точно. Для журнала в самый раз.

Дальше пошло введение, и тут надо было сразу сказать, чего я не утверждаю. Вещество известно. Химики знают его давно как анилиновый краситель, родственник малахитового зеленого, им красят шерсть и шелк. Растворяется в воде и в спирте, красит кожу и ткань в ярко-зеленый цвет, который держится несколько дней. В хирургии сколько-нибудь постоянного применения не получил. Я его не изобретал и не открывал. Единственное, что я мог записать себе, это то, что краситель подавляет нагноение, особенно поверхностное, и что я это наблюдал на больных и могу показать, как именно. На этом введение и кончилось. Полстраницы. Чем короче введение, тем труднее к нему придраться.

Затем клиническая часть.

Я разложил скорбные листы по столу и по подоконнику, рядом положил тетрадь Кулагина и стал сводить одно с другим. Получалось пять групп. Поверхностные нагноившиеся раны, порезы, рваные, укушенные. Нагноения после операций. Фурункулы и карбункулы. Ссадины и мелкие травмы. И те, у которых раны были глубокие, с полостями и затеками, и с которыми зеленка справлялась плохо. Их я не выкинул, а поставил отдельной группой. Из-за них статья становилась честнее и, значит, сильнее.

По каждому шло одно и то же. Характер раны, степень нагноения, температура при поступлении и по дням, запах и отделяемое, посев, если делали. Дальше концентрация раствора, число перевязок, день, когда появились чистые грануляции, осложнения, исход.

К вечеру у меня были цифры. Поверхностные раны при зеленке давали чистые грануляции в среднем на пятый день. При йодоформе, по скорбным листам, на девятый. При карболовых примочках на десятый, и с ожогами кожи вокруг. При сулеме на восьмой, и с проблемами. Борная кислота давала одиннадцатый день, без вреда, но и без пользы. Простая сухая повязка тянула до двух недель. Спирт, который я предпочитаю всему остальному для рук и инструментов, на ране был лучше карболки, но хуже зеленки, седьмой день.

Тут я остановился и написал то, что положено писать, если не хочешь, чтобы тебя разбили первым же вопросом с места. Больные не одинаковы. Раны не одинаковы. Кухарка с порезом от ножа и ломовой с рваной раной это разные раны, и сравнивать их день в день нельзя.

И ограничения. Я перечислил их подряд, без смягчений. Средство годится для кожи, для краев ран и для поверхностных нагноений. Гнойник оно не вскрывает, мертвую ткань не убирает, дренаж не заменяет. Для промывания глубоких полостей неудобно: красит все вокруг, и через день уже не видно, где живая ткань, а где нет. В крепком растворе раздражает. В глаза попадать не должно ни в каком виде.

Перечитал. Вышло описание неплохого средства с четко очерченными границами, и это как раз то, что в журнале читают, а не пролистывают.

Веденский зашел в седьмом часу, уже в пальто, и увидел бумаги на подоконнике.

— Что это у вас?

— Статья. О зеленке.

Он снял пальто, сел на табурет и стал читать.

— Это надо печатать, — сказал он. — Немедленно.

— Надо. Только под чьим именем? Я пока не врач, Борис Михайлович. Палатный надзиратель. Статью надзирателя о лечении ран в «Русском враче» не напечатают, даже если она хорошая.

Он посмотрел на меня.

— Вы хотите, чтобы я…

— Хочу. Как с дыхательным методом. Соавторство. Наблюдения велись в лечебнице, где вы ординатор. Вы их видели с осени. Вы будете эту статью защищать, когда ее станут разбирать, а разбирать будут. У меня к тому времени, может быть, будет диплом, а может быть, и нет.

Веденский покраснел.

— Это ваша работа. Целиком.

— Моя. Никто этого у меня не отнимет, а если отнимет, я переживу. Мне нужно, чтобы статья вышла. Ей нужна фамилия врача. Так что не спорьте.

Он не спорил долго. Человек он вдумчивый, и спорить с ним легко: доводы он слушал.

Можно было подождать до конца испытаний, месяц или полтора, и подать статью уже от лекаря Дмитриева. Но мне было не жалко. Денег с нее не будет, тут я иллюзий не имел. Краситель продается в любой красильне. Привилегия бесполезна: вещество известно, а способ очистки перекристаллизацией известен тем более. А Веденский хороший человек, и с ним я работаю каждый день. Даже если считать совсем прагматически, его благодарность стоит дороже одной фамилии над статьей. Поделим известность на двоих, если, конечно, будет что тут делить.

— Куда подавать? — спросил он.

— В «Русский врач», Владиславлев нас помнит.

Я приписал в конце, перед фамилиями, отдельную строку, которая Беликову должна была понравиться: наблюдения произведены в Городской лечебнице на Тверской улице.

…Письмо принесли через полчаса, когда мы закончили со статьей. Григорий Иванович заглянул в дверь и сказал, что посыльный, к Вадиму Александровичу, ждет ответа.

Конверт был хороший, плотный, адрес написан крупно, размашисто, не тем почерком, что у Дорна. Михаил Борисович Кольчугин просил Вадима Александровича, если тот свободен, быть у него сегодня вечером в восемь часов, для разговора. Сергиевская, дом такой-то, квартира такая-то. Ответ с посыльным.