Петербургский врач 9 (СИ), стр. 53

Семён вышел из раздевалки в новом трико и в туфлях. Худой, жилистый, с белым рубцом на плече, где его ранили. Рядом с борцами на ковре он выглядел, как сельский учитель среди грузчиков. На него посмотрели без интереса. Лустало сказал что-то по-французски человеку у ковра, коренастому, с бычьей шеей, и тот кивнул.

Сначала Семёна просто взяли в работу. Показали стойку, захват, как здесь принято, попробовали его на ковре в полсилы. Коренастый водил его, как учитель, и Семён слушался, повторял, и было видно, что все это ему не нужно и он это делает из вежливости. Потом они начали потихоньку бороться. Коренастый попробовал его бросить. По-настоящему, не в полсилы. И не бросил, потому что Семён перенес вес тела и бросок не получился.

Вокруг ковра начал собираться народ.

— Еще, — сказал Лустало по-русски.

Коренастый попробовал еще, с другой стороны, и опять ничего. На третий раз он разозлился, полез в захват грудью, но только получилось так, что он шмякнулся на ковер всем весом, и звук был такой, что у стены перестали считать по-немецки.

Стало тихо. Потом кто-то засмеялся, и коренастый, поднимаясь, засмеялся тоже.

— Черт, — сказал он. — Как это ты?

Семён смутился так, что чуть не полез извиняться.

Лустало подошел к ковру. Он не улыбался. Лицо — суровое, и очень.

— Схватку, — сказал он. — Настоящую. Кто хочет?

Захотел рыжий парень, выше Семёна на голову и тяжелее на пуд. Похоже, из приказчиков. Судя по мощным рукам, ходил сюда давно. На ковре стоял уверенно. Они сошлись. Рыжий давил, шел вперед, ловил за руки, и первую минуту Семён только уходил. Потом рыжий вроде поймал Семена, обрадовался, но точно рано, потому что тут же перелетел через него и упал на спину.

Зал загудел. Коренастый хлопал в ладоши, Жак что-то кричал по-французски, и я разобрал только «докто-ор» и «где вы его взяли». Аня на скамье тоже захлопала.

Лустало поднял руку, и стало тише.

— Жиу-житсу?

— Да, — скромно ответил Семен.

— Японец учил?

— Да.

Семен был по-прежнему скромен.

— Я слышал об этой борьбе, — сказал Лустало по-русски, медленно. — В Париже один показывал. Но хуже, чем вы. Приходите. Я буду рад, если вы будете приходить в мой зал. Вы будете учить моих, а мои будут учить вас. Это честный обмен.

— Спасибо, — сказал Семён. Голос у него сел.

Домой ехали втроем на одной пролетке. Семён сидел напротив, со свертком на коленях, и смотрел в темноту. На Невском горели фонари, и шел мокрый снег, который к утру растает.

— Ну что, — сказала Аня. — Теперь вы знаменитость.

— Скажете тоже, Анна Николаевна.

Мы проехали Литейный. Семён помолчал, потом кашлянул и сказал в сторону, в темноту.

— Так это они еще не все видели, что я умею. Там еще душить можно. Руки, ноги ломать. И все такое. Как вы думаете, им это будет интересно?

— Еще как, — помолчав, ответил я. — Как доктор говорю — переломы, это очень интересно.

* * *

Глава 21

В лечебницу я пришел к девяти, и, как всегда, первым меня встретил Рыжик. Он вышел из-за сарая, обнюхал полу пальто и деловито проводил до крыльца. Как будто я никуда не пропадал.

В ординаторской сидели Беликов и Кулагин. Лебедев с утра оперировал, Веденский ушел по делам. Я сказал, что главные мои неприятности разрешились, подробности рассказывать не буду, а работать могу. Хоть и с оглядкой.

— Что вы имеете в виду? — спросил Беликов.

— Обходы с кем-то из вас. Назначения предлагаю, а не делаю. Подписываете вы. У стола стою вторым.

— Разумно. — Беликов надел халат. — Петр Андреевич, возьмите Вадима Александровича с собой.

Кулагин покраснел.

На втором этаже лежало четырнадцать человек. Кулагин шел впереди с ведомостью, Дарья Егоровна сзади, а я посередине и молчал, пока меня не спрашивали. Получалось непривычно. Обычно я говорил первым.

У окна лежала швея с флегмоной ладони. Укололась иглой, ладонь раздуло, пальцы согнуты и не разгибаются, краснота уходит на предплечье.

— Я бы вскрыл, — сказал я. — Сегодня. Разрез по ладони вдоль, дренаж, а потом мазь. Как вы считаете, Петр Андреевич?

Он посмотрел на ладонь, на меня, опять на ладонь.

— Вскроем. После обхода.

Дальше старик с крупозной пневмонией на четвертые сутки. Хрипы с обеих сторон, губы синие, пульс частый, мягкий, на пределе. Сердце сдавало. Кулагин давал наперстянку.

— Я бы добавил камфору под кожу. И вина. Столовую ложку, каждые два часа.

— Вино у нас по особой записи, — сказала сзади Дарья Егоровна. — Николай Петрович спрашивает.

— Спросит, отвечу, — сказал Кулагин и записал.

Мальчишка с переломом голени в гипсовой повязке жаловался, что чешется. Пальцы на стопе были теплые и розовые, и я сказал, что пусть чешется, это признак жизни. Женщина после операции грыжи просилась домой. Рабочий с рожей на лице лежал с полотенцем на глазах и просил не трогать. Его и не трогали.

За час мы прошли все, и ни разу не понадобилось объяснять Кулагину, что делать. Только предлагал периодически. Мне это понравилось.

В одиннадцатом часу в палату заглянул Григорий Иванович.

— Вадим Александрович. Посыльный к вам.

Внизу у дверей канцелярии стоял парень в красной фуражке, из артели посыльных, что сидит на углу Тверской, и держал казенный конверт с угловым штампом академии. К конверту булавкой была приколота записка. «Принесли утром, с городской почтой, после твоего ухода. Аня». Посыльному она, судя по его лицу, заплатила и с избытком.

Я вскрыл конверт тут же, у окна.

Расписание испытаний на степень лекаря господина Дмитриева, назначенных Конференцией. Четырнадцать предметов, столбиком, с числами и часами. Первым стояла нормальная анатомия. Сегодня. В два часа пополудни, в анатомическом институте. Дальше физиология, послезавтра, в десять утра. Гистология через день после нее. Фармакология с рецептурой еще через два дня. И так до конца страницы, через день, через два, а кое-где и подряд, с утра один предмет и вечером другой.

Я посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать.

— Это что такое? — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — Три часа! За три часа присылать такое!

Николай Васильевич поднял голову от бумаг.

— Помечено каким числом?

— Вчерашним.

— Тогда все правильно. Вчера отправили с вечерней почтой, утром доставили. Почта в городе ходит исправно, дважды в день. А бывает, что и три. Просто в академии не подумали, что вы человек занятой.

— Они не подумали, а мне сдавать.

Кулагин, который спустился следом, сказал, что с управой у нас то же самое: требуют к утру то, что прислали накануне вечером. Это меня почему-то не утешило.

Беликов вышел из кабинета на голоса, прочел расписание и вернул мне.

— Идите.

— Александр Павлович, флегмона…

Я не сопротивлялся, просто сказал.

— Флегмону вскроет Петр Андреевич. Он и без вас умеет держать нож. Идите, Вадим Александрович. Анатомия за ночь не изменилась, повторять нечего, а опоздать можно.

Он был прав. Я снял халат, надел пальто и вышел.

На Литейном мосту извозчик поехал шагом, потому что перед нами тащились ломовые с бревнами.

Кувшинников сидел на своем месте, за своими бумагами.

— Явились, — сказал он. — Хорошо.

— Могли бы послать за два дня.

— Мог бы не я. Расписание составляет секретарь, отправляет канцелярия. Я делопроизводитель.

Он открыл книгу.

— Распишитесь в явке.

Я расписался. Он подал мне лист плотной бумаги с моей фамилией, названием предмета, сегодняшним числом и пустыми графами для отметки и подписей.

— Испытательный лист. Отдадите председателю. Книжки вам не будет, вы не студент. Отметку внесут в ведомость, комиссия подпишет протокол, и все это ляжет в ваше дело. Лист вернется ко мне.