Петербургский врач 9 (СИ), стр. 47

— Нет. Человек от него. Зовет через час, на Литейный.

Я рассказал ей все, что было за день. Про Николая, про расписку, про Гривцова. Она задумалась.

— Потом поговорим. Что скажет этот приятель Ракитина, надо узнать. От этого многое зависит.

Кофейная Гофмана для такого дела подходила: два окна на улицу, шесть столиков, буфет с пирожными под стеклом и шипящая кофейная машина. В девятом часу здесь сидели три человека: две дамы над шоколадом и мужчина у окна с «Новым временем».

Ему было лет пятьдесят. Среднего роста, плотный, с коротко стриженной седеющей головой и подстриженными усами, в хорошем штатском пальто, которое он не снял, а только расстегнул. Лицо крупное, с тяжелым подбородком. В зале Лустало он бы, скорее всего, смотрелся своим. Эдакий постаревший седой борец. Пальто на нем сидело как мундир.

— Алексей Сергеевич?

Он сложил газету, встал, подал руку.

— Беседин. Садитесь, доктор. Кофе здесь приличный, пирожные — я бы не сказал. Возьмите кофе.

Я взял кофе. Беседин подождал, пока девушка отойдет от столика.

— Андрей Платонович просил меня помочь вам, — сказал он. — Очень просил. Мы с ним служили на дороге, в Маньчжурии, в девятьсот первом и втором. С тех пор я знаю о нем две вещи: он не болтает и не бросает тех, с кем дружит или кто ему помог. За вас он поручился. Больше, Вадим Александрович, я о вас не знаю ничего. Расскажите.

Я рассказал. Английская набережная, Извеков, циркуляр. Война. Аня в Харбине, венчание. Письмо графа. Обыск, Шпалерная, мировой суд, восемь месяцев, Старая Ладога, княгиня, Гиляровский, свобода. Мельгунов, Сысоев с ножом в переулке. Гривцов. Про то, как я получил показания Лапшина, я сказал коротко: попали в руки.

Беседин слушал, не меняясь в лице, и только под конец начал крутить головой из стороны в сторону, как человек, у которого затекла шея. Наверное, это у него означало сильные эмоции.

— Мда, — сказал он, когда я закончил. — Мда. С ума сойти. Вот это у вас получилось. Сюжет для романа, иначе и не скажешь! Вам непременно надо попросить Гиляровского, чтобы он это написал. Он умеет.

— Не надо пожалуйста.

— Не хотите Гиляровского, могу познакомить с другим кем-нибудь. Кстати, только что виделся с одним. Михаил зовут. Молодой, но прыткий. Напишет о ваших приключениях как надо! Своеобразно, но хорошо. Нервный только какой-то он стал в последнее время, работает целыми днями, ну да ничего. Жена у него в больнице служит, помогает ему, когда он про медицину пишет. Хотите, познакомлю?

— Пока не надо, — сказал я. — Может быть, потом.

— Как скажете.

Он допил кофе.

— Теперь о деле, — сказал он. — Вы хотите знать, могу ли я помочь. Отвечу так: буду думать, как это сделать, и сразу не отвечу. Голословно я ничего не обещаю, и вы сами, я думаю, не поверите тому, кто обещает решить все проблемы разом. Прийти в окружной суд и потребовать, чтобы следователь прекратил дело, я не могу. Прийти в Синод и стукнуть кулаком по столу — тоже. Не такая сейчас в стране ситуация.

— Понимаю.

— О Батурине я слышал. Лично не знаком. Говорят, что он немного сумасшедший. Не в медицинском смысле, а скорее в другом. Он слишком поверил в себя. В свою звезду. Много заработал, получил все, чего хотел, и решил, что знает все лучше всех. С такими людьми сложно. Сказать ему «отстаньте от доктора» нельзя, он не услышит. Если государь ему это скажет, он и государя, я думаю, не послушает. Так что с ним надо иначе. Как — я подумаю и скажу.

— А Мельгунов?

— Фамилия не на слуху. Но знакомая. Может, где-то она попадалась в учетах. Завтра узнаю. Все завтра.

Он вдруг внимательно посмотрел на меня.

— Вы сказали, у графа пароход, и им целиком занимается Мельгунов.

— Так сказал Гривцов.

— Очень интересно.

— Наверное, завтра я пришлю вам записку, — сказал он, вставая. — Пришлю в любом случае. Если я чего-то еще не узнал и встречу придется отложить — напишу об этом. Спокойной ночи, доктор.

Он положил на стол мелочь за оба кофе, взял газету, надел шляпу и вышел. Через окно я видел, как он перешел Литейный.

* * *

Глава 19

Рассыльный явился на следующий день, в начале двенадцатого, и Семён доложил о нем почти с испугом, будто пришел пристав: с пакетом, при бляхе, требует расписки в книге. По дороге в переднюю я успел решить, что Беседин чудит. Но это было не от него. Пожилой человек в темном пальто с медной бляхой на груди держал в одной руке толстую разносную книгу, в другой пакет. На меня он посмотрел сурово и устало.

— Господину Дмитриеву, Вадиму Александровичу. Из Главного управления Российского общества Красного Креста. Извольте расписаться.

Я расписался. Пакет был плотный, казенный, с печатью управления на сургуче, и адрес на нем писали дважды. Сначала кто-то вывел «Суворовский проспект», мою старую каморку на четвертом этаже. Потом эту строку перечеркнули и ниже, другой рукой и другими чернилами, приписали нынешний адрес.

— Долго искали? — спросил я.

— Долго, — ответил рассыльный.

Он ушел, и я вскрыл пакет тут же, в передней.

Внутри лежал лист хорошей бумаги с печатным заголовком и написанным от руки текстом. Главное управление имело честь просить господина Дмитриева пожаловать 4 апреля 1905 года к семи часам вечера, с супругой, в зал заседаний Главного управления на Инженерной улице, дом четыре, на собрание, на котором состоится вручение всемилостивейше пожалованных ему наград. Внизу подпись управляющего делами и число.

Четвертое апреля — это сегодня. Однако же. Хорошо хоть не за полчаса попало к нам.

Аня читала вместе со мной.

— Поздравляю, — сказала она. — Не забыли.

— Спасибо.

Я обнял ее.

— Я, в принципе, не ради наград… но пусть будут.

— С супругой, — хитро добавила она. — Так что идем вместе.

— Конечно, вместе. Куда же я без тебя?

— Правильно говоришь… — она засмеялась. И тут же посерьезнела.

— Покажи, в чем ты собираешься идти.

Показывать было нечего. Ни у меня, ни у Ани не было одежды, подходящей для ситуации. Купленное в Харбине было слишком простым для таких случаев. Слухи о нас уже наверняка расползлись. Нас будут рассматривать, нас будут обсуждать. Выглядеть надо хорошо.

— Придется идти на Невский, — подвела итог Аня.

— Значит, Невский. Причем бегом.

Готовые платья продавали у Гостиного двора, в магазине с двумя окнами, где на подставках стояли безголовые манекены в пальто и сюртуках. Приказчик оценил меня от ворота до сапог быстрее, чем я успел снять шапку.

— Черный или темно-серый? По случаю или на каждый день?

— По случаю. Темный.

Он снял с меня мерку, ушел в глубину и вернулся с тремя сюртуками сразу, перекинутыми через руку. Первый висел на мне мешком. Второй сел. Приказчик обошел меня кругом, одернул полы, пощупал спину и объявил, что как на заказ. Он преувеличивал, но не сильно. Сюртук был черный, тонкого сукна, с шелковыми отворотами. К нему нашелся жилет из того же сукна, белая рубашка с высоким стоячим воротничком и галстук, темный, без рисунка, единственный из десятка, на который я мог смотреть без раздражения.

Приказчик попробовал было предложить к сюртуку пальто, цилиндр и трость, потому что человек, покупающий сразу все, для такого магазина находка. Пальто у меня было, трость мне была нужна как собаке пятая нога, а в цилиндре я себя представил и решил, что лучше пойду в шапке.

— Сапоги при вас хорошие, — сказал приказчик, посмотрев вниз, когда понял, что больше из меня ничего не вытянет.

В Пассаже Аня ходила по галерее быстро, не задерживаясь у того, что ей не нужно. Я шел на шаг позади и разглядывал витрины.

Она выбрала магазин на втором этаже, не самый большой, и там платье нашлось быстрее, чем я ожидал. Темно-синее, похожее на харбинское, но не суконное, а шелковое. Тоже лаконичного покроя, с длинным рукавом и небольшим стоячим воротником, без кружев, без бантов, без всего, что мешает человеку в нем двигаться. Продавщица, полная дама с булавками на груди, увела ее за занавеску, а меня усадила в кресло у зеркала и принесла журнал, который я не открыл.