Петербургский врач 9 (СИ), стр. 46

Я вернулся к арке и встал в ней, с той стороны, где темнее.

Он шел обратно так же быстро и портфель прижимал к боку локтем. Я шагнул навстречу, когда до него оставалось три шага.

— Валентин Львович.

Он остановился. Посмотрел на меня, и лицо у него стало еще белее, чем было, хотя, казалось бы, некуда. Он узнал меня. Сразу, без сомнений. Я его не помнил вовсе.

— Что вам нужно? — Голос у него был высокий и срывался. — Я вас не знаю. Я позову полицию.

— Вы меня знаете. Вы меня узнали, я это вижу. Так?

Он молчал, потом кивнул. Отрицать очевидное было глупо, и он решил этого не делать.

— Тогда зовите. Вон городовой, на углу. Зовите, и я покажу ему вот это.

Я вынул из кармана листки и развернул. «Показание Игната Лапшина». Он посмотрел, и я увидел, что он их узнал тоже.

— Ваш почерк?

Он ничего не сказал. Его начало трясти.

— А еще, — сказал я, — если заглянуть к вам в портфель, там, наверное, лежит склянка. Или порошки. Полученные сейчас в аптеке на углу от помощника провизора за деньги, без рецепта, без записи в книге. Морфий отпускают по рецепту врача. Тот, кто отпускает иначе, отвечает по закону, и это не штраф. Тот, кто берет, тоже. И это еще не самое худшее. Вы, я думаю, хотите через год-другой стать присяжным поверенным. Совет присяжных поверенных, насколько мне известно, морфинистов в сословие принимает с большим трудом. А я сделаю так, что о вашем пристрастии будет знать очень много людей. Мне это, признаться, будет даже приятно.

Он взял себя в руки. Закрыл глаза, открыл, переложил портфель в другую руку.

— Я все понял, — сказал он. — Только не здесь. Не на улице. Пойдемте ко мне. Там поговорим.

— Пойдемте.

Комната была узкая, в одно окно на двор, и холодная: печь с утра не топилась. Кровать под тонким одеялом, стол, два стула, на столе десятый том Свода законов и стопка бумаг, придавленная чернильницей. На гвозде старое пальто. Больше ничего. Ни ковра, ни занавески, ни картинки на стене. Хозяйка сказала правду: платить ему было нечем. Помощник присяжного поверенного, в уважаемой конторе Стахеева, при таком-то клиенте, как граф Батурин, и живет, как студент, которому не присылают денег. Все, похоже, уходило в аптеку на углу.

Он не снял пальто. Стоял у стола, держась за спинку стула, и смотрел на меня. Портфель положил на кровать.

— Вам нужно сделать укол, — сказал я. — Делайте. Я подожду. Разговор будет длинный, а вы через полчаса не сможете говорить.

Он посмотрел на меня долго. Я отвернулся, разве что наблюдая боковым взглядом, чтоб он вдруг меня не решил зарезать.

Гривцов снял пальто, раскрыл портфель и что-то из него достал.

Через несколько минут он подошел ко мне и сел напротив. Руки перестали дрожать, лицо стало живее.

— Спрашивайте, — сказал он. — Я отвечу.

— Сколько вы работаете на Мельгунова?

— Я работаю на Стахеева. Третий год. Мельгунов ходит к Стахееву по делам графа с тех пор, как я там. У графа много дел. Имения, дом, подряды, векселя. Все это идет через Стахеева, а приносит Мельгунов. Он приносит, а нам платят. Бумаги, справки, выписки, поверенные в мировых. Мне поручали многое.

— Например, писать показания.

Он опустил голову.

— Я знал, кто такой Мельгунов. Все в конторе знают. Но Мельгунов платит. Он мне сказал в первый раз, года два назад: Валентин Львович, вы человек способный, а Стахеев вас не ценит. И дал пятьдесят рублей за бумагу, которая стоила десять. Так и пошло.

— Что вы знаете по моему делу? Давайте все, с самого начала.

Он рассказал. Не сразу и с длинными паузами. Что граф, узнав о венчании, позвал Мельгунова и велел ему разрушить брак. Любыми средствами. Меня, по словам графа, надлежало отправить в тюрьму, потому что я его смертельно оскорбил и оскорбление это ничем другим не смывается. Дальше было все, что я знал: Сысоев с Тюриным, обыск, тюрьма, мировой суд, восемь месяцев, Старая Ладога. А теперь свидетели по уголовному делу, и ему велено было готовить показания, и он готовил.

— А что говорит графиня? Мать Ани? Вы знаете?

Он посмотрел на меня удивленно, будто не ждал этого вопроса.

— Немного. Графиня против. Я это знаю от Мельгунова. Он спрашивал у меня, что будет, если она не захочет подтверждать. Но там я мало что мог подсказать. Одно дело, просто скажет «не помню», другое — пойдет на конфликт с графом. Она не хочет ни суда, ни монастыря, ни того, чтобы брак ломали. Ей не нравится… — Он поискал слово. — Мезальянс. Но она говорит, что теперь ничего не поделаешь, и не надо позорить дочь на всю Россию. Только у нее в этом доме нет голоса. Никакого. Она боится графа. Его все боятся, а она больше всех. Он там не муж, он… — Гривцов не договорил. — В общем, она молчит.

— Что еще Мельгунов делает для графа? Кроме попытки разделаться со мной.

— Многое. У графа пароход, ходит из Петербурга и из Ревеля, грузовой, фрахты. Пароходом занимается Мельгунов целиком.

Пароход меня не интересовал. Не до парохода как-то.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь так. У меня бумага, написанная вашей рукой. Есть расписка вашей хозяйке, той же рукой, любой эксперт скажет, что рука одна. Есть человек, который видел, как вы давали эту бумагу меднику Лапшину на крыльце трактира на Боровой. Есть аптека на углу. Что я со всем этим сделаю, я вам не скажу, потому что еще не решил.

— Вадим Александрович. — Он встал. — Я вас прошу. Я не буду давать показаний. Ни следователю, ни в суде, никому. Не потому что я вам враг. Если я дам такие показания против Стахеева и Мельгунова, я не буду присяжным поверенным. Никогда, ни в Петербурге, ни в Вологде. А больше я ничего не умею. Отец умер, когда я был на втором курсе, я доучивался на гроши, эти три года в конторе, это все, что у меня есть. Лучше я… — Он замолчал и договорил тише. — Лучше я покончу с собой. Я не пугаю вас. Я это обдумывал и раньше.

Я молчал. Он говорил правду, это было видно, и это ничего не меняло.

— И потом, — сказал он. — Вы не знаете Мельгунова. Если он узнает, что я могу дать на него показания, он не будет ждать. Он меня просто убьет. Он страшный человек, Вадим Александрович.

— Я буду думать, — сказал я. — Пока что вы молчите. Мельгунову ни слова о том, что бумаги у Лапшина нет и что вы меня видели. Когда Лапшин к вам прибежит и скажет, что его ограбили, вы ему поверите. Ограбили. Бывает. Это Петербург.

Он кивнул. Потом посмотрел на меня.

— Я могу сделать одну вещь, — сказал он. — Сказать Мельгунову, что свидетель ненадежен. Что Лапшин ведет себя странно. Что он, кажется, не в себе. Что обжаловать нынешнее решение, которое в вашу пользу, и вести его к следователю нельзя: нагородит такого, что подведет всех, и меня, и Стахеева, и графа. Мельгунов мне поверит. Я с Лапшиным работал, я его видел. Он и в самом деле такой. Это заставит Мельгунова остановиться. Не отступить, но остановиться, чтобы подумать.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Скажите.

Он проводил меня до двери. Испуг в его глазах не прошел, разве что стал менее заметным.

Когда я вернулся домой, Семен сказал мне только два слова:

— От Ракитина.

— Что от Ракитина?

— Записку принесли. Рассыльный, с Литейного. Сказал, от подполковника Ракитина, велел в собственные руки. Час назад.

Ракитин в Петербурге? Он написал «человек найдет вас сам», а не «приеду». Или что-то случилось, и он здесь? Я взял конверт. Плотный, серый, без надписи, запечатанный сургучом без печати, просто каплей.

Внутри было пол-листа.

«Милостивый государь Вадим Александрович. Андрей Платонович Ракитин просил меня разыскать Вас, что я и делаю. Если Вам удобно, буду ждать Вас сегодня в девять часов вечера в кофейной Гофмана на Литейном, за столиком у окна, с газетой. Спросите Алексея Сергеевича. Б.».

Никакой фамилии. Кофейная, окно, газета. И «Б».

— Ракитин? — спросила Аня. Она вышла меня встречать вместе с Семеном.