Петербургский врач 9 (СИ), стр. 17

Кувшинников читал все. Не пролистывал, а читал, с первой строки до подписи. Дочитав, он сложил бумаги в стопку.

— Любопытно, — сказал он. — Очень. Я, признаться, за тридцать лет службы такого набора не видел. И сразу скажу, чтобы вы не питали иллюзий. Это не гарантия. Конференция может допустить вас к испытанию на степень лекаря, а может не допустить. Постановления на этот счет нет, есть практика, а практика, как вы знаете, людей со стороны не жалует. Бумаги ваши прочтут, и, может быть, прочтут даже с интересом. Но интерес может еще ничего не значить.

— Понимаю.

— Тогда садитесь и пишите прошение. Тогда я вам не советовал. Теперь — советую. Отказать могут и теперь, но обстоятельства изменились, и очень.

Он придвинул мне лист гербовой бумаги и стал объяснять. На имя начальника академии, Александра Ивановича Таренецкого. Начальник сам направит, куда положено. Титул полностью. Изложение обстоятельств коротко: гимназический аттестат такой-то, служба в Красном Кресте по военному времени такая-то. Выписки из документов. Просьба одна: о допущении к испытанию на степень лекаря при академии. Без объяснений, отчего я не учился, где положено, и без ссылок на устав, которые в этой канцелярии, по его словам, действовали на людей, как красная тряпка на быка.

Я писал под его взглядом и ловил себя на том, что рука идет тяжело. Опись документов заняла чуть ли не полстраницы. Кувшинников проверил ее по стопке, пункт за пунктом, поставил на прошении номер и число и убрал все вместе в папку, на которой написал мою фамилию.

— Куда переслать ответ?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Если перееду, сообщу.

— Сообщите. — Он положил папку на левую стопку, под пресс-папье. — Когда будет ответ, сказать не могу. Неделя, месяц… Кто знает. Но быстро не ждите и не приходите справляться, здесь этого не любят.

— Коль будут не рады, не приду.

— И еще. — Он помедлил. — Я не вправе давать вам советов, я делопроизводитель. Но если будете подключать знакомых, смотрите, чтоб не навредить. Некоторым не нравится, когда на них давят.

Тут он был очень прав. Мысли у нас сошлись. Я поблагодарил и вышел. Теперь, наверное, надо заехать к Корнееву. Может, появились какие-то новости, хотя так быстро я их не ждал.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. План Петербурга на стене со вчерашнего дня обзавелся новыми булавками, хотя я не считал.

Корнеев поднялся навстречу, указал на кресло и начал без предисловий.

— Дело пошло быстрее, чем я рассчитывал, доктор, и не потому, что я хорош, а потому, что люди попались известные. По вашему описанию их узнали в первый же день. Рубец через губу и рыжина — это Сысоев, Ефим, сорока трех лет, лужский мещанин. Судился дважды. Первый раз за разбой на Шлиссельбургском тракте, отбыл. Второй раз за то же в Петербурге, но тут его оправдали за недостатком улик. С тех пор живет, как живут такие: нигде не служит, но на что-то кормится. Второй, молодой, — Тюрин, Яков, двадцати шести. Судим за грабеж, отбыл, ходит при Сысоеве третий год. Сам по себе он ничто. Что скажет старший, то и сделает.

— Где они сейчас?

— Сысоев снимает угол на Разъезжей, у одной вдовы. Тюрин живет там же. Из дому выходят днем. Теперь второе, и это важнее. За Лукьяном я поставил людей, как обещал. Вчера в пятом часу он вышел из трактира, взял извозчика, что для него редкость, и поехал на Знаменскую. Дом двадцать один, квартира во втором этаже, дверь с медной дощечкой. Пробыл четверть часа и вернулся к себе. Сегодня утром я справился о жильце. Мельгунов Аркадий Степанович, сорока девяти лет. По учетам значится как доверенный по делам графа Батурина. При графе, как я выяснил дополнительно, лет пятнадцать. Ведет его дела по имениям, по дому, по всему, что не касается света. Такие люди бывают при каждом большом доме. Вот и тут нашелся.

Он замолчал и неотрывно посмотрел на меня.

— Вам эта фамилия известна, доктор?

— Нет. Но я могу узнать. Сегодня же.

— Узнайте. Важно понимать, что это за человек.

— Наблюдение не снимайте, — сказал я.

— Можно. И еще, доктор. Мы теперь знаем, кто эти люди, но не знаем, что им велено. Записку у вашего соседа они спрашивали не для того, чтобы поздравить вас с приездом. Пока вы для них не объявились. И не объявляйтесь! Не ходите на Суворовский, не ходите к Сенной, и, если можно, не ходите вечером пешком.

— Мне это уже говорили, — сказал я. — Спасибо, что повторили.

Женщина в переднике заперла за мной дверь на два оборота.

Аня ждала меня в гостиной.

— Ну что?

— Двоих установили. Оба судимые, оба живут на Разъезжей, оба ждут, пока доктор объявится.

Я снял сюртук, вынул из кармана браунинг и положил на стол.

— А буфетчик, у которого они оставили адрес, вчера ездил на Знаменскую. К человеку по фамилии Мельгунов. Аркадий Степанович, сорока девяти лет, доверенный по делам графа Батурина. Аня, кто такой Мельгунов? Это его люди выясняют, приехали ли мы из Харбина.

Она не ответила. Она стояла у стола, держась рукой за спинку стула, и смотрела не на меня, а на браунинг. Потом села.

— Аркадий Степанович, — сказала она. — Господи.

— Кто он?

— Это совершенно страшный человек, Вадим.

* * *

Глава 8

— Он невысокий, ниже тебя на голову, но крепкий. Всегда в черном, я его в другом цвете не видела ни разу, даже летом, в имении. Седой не по возрасту, волосы зачесаны назад. Глаза светлые, почти без цвета. Смотрит и не мигает. Когда он улыбается, глаза остаются, какими были.

— Давно ты его знаешь?

— Всю жизнь. Он приходил к отцу с бумагами несколько раз в неделю. Летом жил в имении во флигеле у конторы. На именины поздравлял первым, до всех гостей. Из поездок что-нибудь привозил: коробку с ракушками из Крыма, куклу из Варшавы. Кланялся и говорил: мое почтение, Анна Николаевна. Мне шесть лет, а я уже Анна Николаевна.

Она усмехнулась.

— Я считала его скучным. Папин управляющий, приходит и уходит. А в двенадцать лет Глаша сказала мне шепотом: Аркадий Степанович у графа по сложным делам, вы, барышня, с ним поменьше разговаривайте. Что такое сложные дела, она и сама не знала. Я решила, что как в романах: векселя, чужие письма, долги.

Аня помолчала.

— Оказалось почти так, но не совсем.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала. Один раз. Мне было пятнадцать. У отца в Петербурге есть доходный дом. Большой, в пять этажей, он приносит, по словам отца, очень много. А рядом с ним стоял участок, маленький, с лавками и флигелем. Купца Рябинина, второй гильдии. Алексей Семенович, я его фамилию потом слышала в доме много раз. Отцу этот участок был нужен, чтобы пристроить дворовый корпус. Еще этажи, еще жильцы. Он предложил Рябинину хорошие деньги. Тот отказался. Предложил больше. Опять отказался.

— Почему?

— Лавку открыл его отец. Он в ней вырос. И деньги ему были не особенно нужны, у него все было.

Аня подняла на меня глаза.

— Ты это понимаешь. Я это понимаю. А отец- нет. Для него человек, который не продает за хорошие деньги, не упрямый, а больной. Мешает делу. И тогда он сказал Аркадию Степановичу: уладьте с Рябининым, я не намерен еще год торговаться из-за этого сарая.

— Это ты тоже слышала?

— Нет. Это я потом поняла.

Она пошевелила пальцами на столе.

— Отец, думаю, имел в виду что-то обычное. Найти долги, что у Рябинина в лавках не по правилам, надавить через тех, кому он должен. Объяснить, что судиться с графом дорого. Тогда он поймет и продаст. Это грязно, но так делают все. А Аркадий Степанович сделал даже иначе.

Она замолчала на полминуты.

— У Рябинина был сын. Павел, лет двадцати двух, помогал отцу в торговле. И через какое-то время у него дома при полицейском осмотре нашли краденые вещи. Много. Его забрали. Понимаешь, Вадим, купеческий сын, которому ничего не нужно, оказался скупщиком краденого. Никто в это не верил, ни полиция, ни соседи. Но вещи-то лежали. Дело пошло.