Петербургский врач 9 (СИ), стр. 16

— К нему.

— Там очередь, — предупредил он и пошел дальше.

Очередь действительно была. Она начиналась за поворотом коридора, у двери с новой табличкой, и шла вдоль стены.

Господин с кожаным чемоданом-выставкой, из которого торчали никелированные ручки, — поставщик инструмента. Провизор в потертом сюртуке, с пачкой накладных, перевязанных шнурком: ему нужно отправить медикаменты, а медикаменты без бумаги не едут. Дама в сером, с крестом на груди, с папкой — от общины сестер милосердия, и папка была толстая. Служащий железнодорожного вида. Человек в форменной тужурке, который то и дело вынимал из портфеля список и проверял его, будто список мог измениться, — госпитальный представитель, наверное. Купец в шубе, абсолютно спокойный, ему ждать не привыкать. Молодой врач. И в самом конце, у окна, женщина в трауре, немолодая, с прошением на коленях. Вдова служащего Общества, о выплате. Она сидела не шевелясь, глядя в стену.

Дверь не открывалась. За ней было тихо.

В приемной, за небольшим столом у двери, сидел секретарь, молодой, с прямым пробором.

— Николай Тимофеевич сегодня чрезвычайно занят. Запишитесь на прием, я найду вам день на той неделе.

— Я лучше вас знаю, насколько он занят, — сказал я и взялся за ручку.

— Позвольте, туда нельзя!

Я вошел.

Кабинет был просторный, светлый, с двумя окнами на двор и с ковром. У окна за большим столом сидел Борщов. Я узнал его не сразу, хотя видел перед собой тот же крупный нос и те же залысины. Осенью это был бледный человек с воспаленными глазами. Теперь Борщов был в новом вицмундире, который сидел на нем лучше старого, хотя сам он стал шире на полпуда. Перед ним стоял стакан в серебряном подстаканнике, сахарница, блюдце с лимоном. Господин Борщов изволил пить чай.

Он поставил стакан и с удивленным презрением посмотрел на меня.

— Что такое? Я, кажется, никого не звал.

— Не звали. — Я прошел к столу. — Вы меня не узнаете, господин Борщов?

Он смотрел и пытался вспомнить. Не получалось, но я помог.

— Ноябрь прошлого года. Зауряд-врач Дмитриев, по личному предписанию его высочества. Вы тогда сказали, что закон один для всех. А потом у вас телефон зазвонил.

Он вспомнил. Побледнел, сжался.

Погоди бледнеть, подумал я. Вот как я скажу тебе, зачем пришел, тогда и побледнеешь. С полным на то основанием.

Я вынул письмо, развернул и положил перед ним. Сам сел на стул напротив.

Он не стал читать. Он и так знал, что там написано. Он молча смотрел на серовато-синий лист с гербом, потом на меня, потом опять на лист, и покрывался пятнами.

— Это… это внутренняя переписка. — сказал дрогнувшим голосом. — Она не подлежит… Вы не имели права…

— Вскрывать пакет? Не имел. Вы мне это объяснили. Я и не вскрывал: печать цела, спросите у заведующего распределением в Харбине, он расписался в получении. — Я пожал плечами. — А бумажки, как видите, внутри не оказалось. Бывает. Дорога длинная, восемь тысяч верст.

— Что вам нужно?

— Пока думаю. — Я откинулся на спинку стула. — Хочу показать его высочеству. Он, помнится, интересовался, как в его канцелярии исполняют его предписания. Обещал, в случае чего, отправить в Манчьжурию.

Дальше случилось то, чего я не ожидал. Борщов поднялся, вышел из-за стола и пошел ко мне. Пара шагов, и ноги у него подогнулись. Он едва успел ухватиться за край стола.

— Вадим Александрович. Ради бога. Ради всего святого. Не надо к его высочеству. Он меня… он сразу же… Вы не знаете, какой он. Он подпишет. А у меня здоровье. Грудь слабая, катар, доктора запретили сырость. Я не доеду. Я в Сибири не доеду до места.

Судя по лицу, мозг лихорадочно искал ответ на вопрос: упасть его владельцу на колени или это будет чересчур.

— Не надо падать, — сказал я.

Он выпрямился, держась за стол.

— Так. Слушайте, что будет. К его высочеству я пока не иду. Пока. Письмо остается у меня. Мало ли что.

Я забрал лист, сложил и убрал в портфель.

— А теперь про сегодняшний день. У вас в коридоре много людей. Вы их примете. Всех. Сейчас.

— Но порядок приема… запись… секретарь…

— Порядок сегодня будет такой. Я сяду вот сюда, к стене, и посмотрю, как вы работаете. А потом я уйду. Принимайте людей, я вам не помешаю совершенно. Пусть люди думают, что я один из служащих в этом здании или вроде того.

Он посмотрел на меня, на дверь, опять на меня. Потом крикнул секретаря.

— Просите. По очереди. Всех!

Я отошел к стене и сел.

Следующие несколько минут я наблюдал за работой человека, который очень боится. Оказалось, что заведующий отделением снабжения умеет работать. Поставщик инструмента вышел через пять минут с подписанным заказом. Провизору Борщов сам продиктовал сопроводительную, чтобы не переделывать. Даме от общины подписал все, что лежало в папке, не читая. Служащему нашел вагоны, для чего пришлось послать секретаря куда-то, и тот вернулся с ответом через три минуты, а не через неделю. Госпитальному представителю белье не дал, белья не было, но написал на его бумаге две строки и назвал склад, где можно взять хотя бы половину. Врач ушел с требованием на инструменты и с таким лицом, будто ему выдали Георгия. Купец получил свое, не сказав ни слова.

Вдову он принял последней, потому что она вошла последней. Прошение ее он читать не стал, спросил только фамилию мужа и год, потом что-то отметил на полях и сказал, что деньги будут выданы в кассе с понедельника. Она не поблагодарила. Встала, поклонилась и вышла.

За дверью стало пусто. Секретарь заглянул, доложил об этом и в очередной раз с недоумением посмотрел на меня. Я поднялся.

— Спасибо, господин Борщов. Я еще зайду. Мало ли какие вопросы придется решать. У меня, знаете, много дел в Петербурге, и некоторые пойдут через ваше ведомство.

— Заходите, — со скрытой ненавистью сказал он. — Буду очень рад вас видеть.

Чай у него на столе остыл, и лимон в блюдце подсох. Я вышел мимо секретаря и по лестнице спустился в коридор, где женщины в черном по-прежнему ждали своих ответов. Тут я ничего сделать не мог. У меня в бумажнике лежало одно письмо, а не десять из разных кабинетов.

В академию я ехал на извозчике и по дороге решил пока не пользоваться знакомствами. Лучше они пригодятся для чего-нибудь другого. Не выйдет — тогда пойду другим путем.

Академия стояла на своем месте, тоже никуда не убежала, за оградой, длинная и желтая. В канцелярии я нашел ту же дверь и того же человека. Кувшинников не изменился нисколько: сухощавый, в очках, в вицмундире, лет пятидесяти, за столом, на котором лежали три стопки бумаг, каждая под своим пресс-папье. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидел, что он вспоминает. Он вспомнил быстро. Сухо улыбнулся.

— Аттестат, — сказал он. — Гимназический, с отличием. Вы хотели пойти на лекаря с улицы, и я вам не советовал подавать прошение.

— Не советовали. Я и не подал.

— Правильно сделали. Но что-то изменилось?

— Побывал на войне.

Я сел без приглашения и стал выкладывать на его стол бумаги, одну за другой, в том порядке, в каком они лежали в портфеле. Приказ о зачислении зауряд-врачом. Предписание в распоряжение главноуполномоченного. Удостоверение о службе врачом отряда подполковника Лихарева в устье Ляохэ, с печатью отряда. Приказ по Харбинскому сводному госпиталю о назначении заведующим вторым хирургическим отделением, гнойным, на двести коек. Отзыв главного врача Сазонова, на двух листах, очень хороший. Копия акта комиссии статского советника Державина о лечении гнойных больных препаратом из плесени. Телеграмма инспектора Мезенцева о том, что мой труд о тифе принят управлением и передан в ученый комитет. Охранное свидетельство Комитета по техническим делам на дыхательную трубку и дыхательный мешок. Оттиск статьи из «Русского врача». И последним — свидетельство о том, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет. К документам у меня были заверенные выписки.