Системный Кузнец XIII (СИ), стр. 35
Молчали оба. Сера сыпалась с потолка тихо, как снег в Пределе зимой.
— Слышь, пацан, — сказал Брок в темноту.
Торн не ответил. Брок его и не видел отсюда, только чувствовал.
— Думал ты когда, что вот так помрёшь? — спросил Брок. — В норе, под горой, серой надышавшись? Скажи по совести.
Торн молчал.
— А я вот не думал, — сказал Брок, и говорил он теперь медленно совсем. — Я думал, меня в лесу где-нибудь приберут. Тварь какая-нить, по старости, когда нога подведёт. Ну или, край, на море. Раз уж к рыбьей этой гильдии прибился, к охотникам, что всё больше по воде промышляют. Вот думал — захлебнусь когда-нибудь в солёной, и ладно. А оно вон как, видишь? До самого конца, выходит, не угадаешь. Не перестаёшь дивиться.
Он повернул голову. Торн лежал с открытыми глазами и смотрел в одну точку на своде, не моргая.
— Чего молчишь-то? — Брок пихнул его ногой легонько. — Давай хоть потолкуем напоследок. Вдвоём помирать веселее.
Торн молчал.
Брок ждал.
И тогда пепельный шевельнул губами, силясь что-то сказать, и видно было, что слова даются ему тяжело.
— Ну? — подтолкнул Брок. — Чего там у тебя?
— Я… — Торн остановился. Сглотнул со свистом. — Я думал… что мне всё скучно. Что не нужно мне ничего. Думал, понятно мне всё в этом мире… А теперь…
Он стиснул губы, зубы у него скрипнули, и видно было, как трудно ему это всё выговаривать.
Брок не отвечал.
Он понимал его до самого донышка, оттого что сам через это прошёл не раз и видел не раз, как у людей перед самым краем глаза вдруг распахиваются и они начинают глядеть на прожитое иначе, будто впервые.
Потому что пожить хочется.
Так оно и бывает.
Лежали так — Брок не считал, долго ли. Гора над ними не унималась. Толчки шли один за другим, глухие, и с каждым с потолка ссыпалась струйка серной пыли, и где-то в глубине, за мёртвой твердью, ухало что-то большое, ворочалось во сне или уже не во сне.
Торн молчал. Брок лежал на боку, смотрел в полутьму перед собой, в ту щель, куда не пройти, и сам не заметил, как губы зашевелились.
— И куёт кузнец, и поёт металл, и встаёт заря над горой…
Замолчал. Кашлянул.
— Тьфу. Гляди-ка, чего в башку лезет.
Торн не отозвался, и Брок повернул к нему голову, хотя в темноте видел разве что блеск открытых глаз.
— Это я про пацана нашего, — пояснил Брок, будто кто спрашивал. — Про Кая. Сам не знаю, чего вдруг про него запелось. Думаю себе — как он там, чёрт лохматый. Сковал своё железо или нет ещё. Дотянул до срока или гора его раньше нас всех приберёт. Интересно вдруг стало. — Он помолчал, сглатывая горечь с губ. — Песенку-то я сам про него сложил давно ещё. Только ему не пел — ни к чему. Засмущается, да и зазнается, чего доброго.
Он снова замурлыкал, тихо и нескладно:
— Бьёт молот в лад, поёт металл, что в горне жило — не остыло.
А кто железо презирал — тех то железо схоронило…
Закашлялся, не дотянув, грудь свело, и пришлось переждать, пока отпустит.
— Вот так примерно, — выдохнул он. — Дальше не сложилось.
Сера сыпалась. Толчок прошёл по скале, и под спиной что-то крякнуло.
— Тебе небось обидно, — сказал Брок, отдышавшись. — Я тут про чужого пою, а ты рядом подыхаешь. Давай и про тебя сложу, а? Только расскажи о себе чего. Я ведь про тебя, пепельный, ни шиша толком не знаю. Кувалда да молчанка.
Торн долго не отвечал, потом сипнул:
— Нечего про меня петь.
Брок вздохнул тяжёло, с присвистом из спалённой груди. Совсем парень руки опустил. Оно и понятно — кисти нет, гора заперла, серой травит. С таким раскладом и у крепкого внутри всё гаснет.
— А я всё одно спою, — сказал Брок упрямо. — Каждый человек песни стоит, хоть какой. А ты, пацан, не промах, я погляжу. Одержимый был, тварь чужую в себе таскал, а всё ж за каждый камень цепляешься. Я ведь за тобой сюда полез, дурак седой. Стало быть, и сдохнем тут на пару. А раз так — споём.
Он откашлялся, набрал серного воздуха в обожжённую грудь и затянул, перевирая мотив старой охотничьей:
— Шёл во тьме пепельный, не просил огня,
Был он духом крепче, чем старикашка я.
Руку гора вырвала — да не вырвала корень,
Будет его молот ещё с небом спорить…
Брок перевёл дух.
— И куда его Ци поведёт — кто бы знал,
Только чтоб наш крот Кая перековал.
Сыщет он долю, сыщет он дом,
А помирать нам рано — сдюжим вдвоём…
Он засмеялся, хрипло, и смех перешёл в кашель.
— Вот тебе и песня. Складно вышло, а?
Торн молчал, а потом окликнул:
— Брок?
Седой повернулся. В темноте глаза у пепельного светились серебром, как угольки под золой.
— Прав ты, — выговорил Торн со свистом. — Кроты тоже… ошибаются. Я ошибся. Назад. — Он сглотнул, силясь набрать воздуха. — Сзади есть рыхлая порода. Проползти назад… метров пятьдесят, может, шестьдесят. И там справа, понизу. Под выступом. Глухой камень тонкий идёт, а за ним пустота. Чую.
Брок нахмурился, приподнялся на локте.
— Не врёшь, пацан? Так прямо и чуешь сквозь камень? И на таком-то расстоянии⁈
Торн дышал тяжело, и в этом дыхании впервые за долгое время будто шевельнулось что-то живое.
— А то. Я ведь из Глубоких Руд. Нас мальцами в темень спускают на три месяца. Кто породу не услышит — тот наверх не вернётся. Я слышу.
— Назад-то доползёшь? — Брок уже подбирался к нему, цеплялся за обмякшее плечо. — С одной клешнёй, по этой кишке. Сможешь? Мне ведь тут назад не провернуться и тебя тянуть не выйдет.
Торн молчал, набирая силы. Потом сказал совсем тихо:
— Смогу. Чтоб ещё пожить — смогу.
Брок ожил. Хлопнул бы пепельного по спине, кабы смог дотянуться.
— Ну так ползи, кротовья твоя душа! — рыкнул он, и в голос вернулась прежняя напористость. — Ползи, а я ту стену обрушу, хоть лбом её прошибу! Поживёшь ещё, слышь? Поживёшь!
Торн кивнул. Еле заметно и упираясь здоровой рукой и обрубком, поволок себя назад, в темноту, по которой только что ползли сюда.
Глава 16
Ветер шёл с северо-запада, ровный, плотный, и Лейв ощущал его на лице, чувствуя кожей каждое изменение в потоке. Палуба под ногами ходила, лёгкий шлюп, посаженный в воду едва ли по ватерлинию, подбрасывало на встречной волне, и от этого подбрасывания человек послабее давно бы согнулся у борта. Лейв стоял прямо, опустив руки вдоль тела, волосы, стянутые шнурком, не трепало — воздух вокруг него лежал смирно, послушный и придавленный волей практика.
Шлюп назывался «Стриж». Команда подобрала имя сама, ещё до того, как Гильдия сняла с корабля всё лишнее, оставив голый корпус с одной мачтой да косым парусом, и теперь корабль оправдывал прозвище, скользя по проливу впереди всего флота налегке, без брони и баллист.
Позади, далеко за кормой, гремело.
Лейв слышал это через толщу ветра, который сам же и держал чистым около себя. Там у пролива стояла заслонка — два десятка вымпелов Иль-Ферро, сцепившихся с куда большим числом альдорийских кораблей, и командор Дзанетти, чей флагман держался в середине этой свалки, делал единственное, ради чего флот вообще вышел в воду этой ночью — не пускал чужие корабли дальше, к месту, где поднимался зверь.
— Идёт, — сказал слухач.
Старик сидел на корточках у мачты, прижав ладонь к палубе. Пьетро слушал воду ладонью.
— Знаю, — отозвался Лейв тихо.
Он чуял Левиафана сам. Плотность под водой росла, давила снизу на киль, и это давление он ощущал тем же чутьём, каким различал струю ветра — огромная и медленная масса Ци поднималась из глубины, и от неё расходилась по проливу низкая дрожь.
Впереди мчал второй корабль. Этот шёл ещё легче «Стрижа», совсем уж скорлупка, и на корме его двое алхимиков Гильдии раз за разом вышвыривали за борт глиняные шары, которые лопались в воде, выбрасывая облако той самой смеси, над которой колдовали в Цитадели последние сутки. Облако расходилось в толще воды плотным пятном нарочито громкой Ци, и зверь, поднимавшийся снизу растерянным и не понимающим, отчего вокруг него рвётся привычный покой, шёл на это пятно как на соперника, забредшего в его воды.