Системный Кузнец XIII (СИ), стр. 34
За стенами так грохнуло, что с навеса труха посыпалась. Земля под наковальней вздрогнула. Пых на стропилах тревожно пискнул, рассыпав сноп искр. Ульф задрал голову.
— Бей, Ульф. — Я от заготовки не оторвался. — Не слушай. Гора сама по себе, мы сами по себе.
Великан выдохнул и саданул ровно туда, куда я хотел.
Мы так ушли в работу, что весь свет отвалился куда-то за край. Грохот, рога, чужой флот — всё осталось за стенами двора, а тут лишь горн, наковальня, оранжевый ком железа да три пары рук, что ходили как одна. Эйра гнала жар воздухом. Я держал форму и Ци. Ульф бил. Удар, поворот, ещё удар. Эйра подхватывала остывающий край раньше, чем я успевал понять, что он остывает. Я тянул из Котла, заваривал шов, и снова под молот.
Конус под пояском дался не сразу — дважды пришлось угол править, Система говорила, что скос крут и кромка стянет всю тяжесть в одну точку. Я сбавлял угол и гнал Магму под основание. На третий раз сетка наконец мигнула:
[Геометрия упора — в допуске. Сердцевина уплотнена. Расчётная стойкость пояска — удовлетворительно.]
Я разогнулся. Пот заливал лицо, рубаха на лопатках присохла. Ульф отдувался, навалившись на кувалду. Эйра отвела со лба прилипшую прядь, размазав по коже чёрную полосу, и не сводила глаз с болванки на наковальне.
Перед нами лежала первая форма. Болтом её ещё не назовёшь — заготовка корявая, тёмно-вишнёвая, ещё дышащая жаром. Но уже с телом, с клином-наконечником и пузатым скошенным пояском под ним.
— Есть, — выдохнул я. — Начальная форма готова.
Глава 15
Лаз сужался, и Брок полз на локтях, волоча за собой обмякшее тело пепельного, которое цеплялось плечами за выступы и оттого шло тяжелее любого мешка с рудой, какие он таскал в молодости на спор.
Торн опять отключился. Голова его моталась по камню, а из горла лез тихий хрип. Брок напевал песню, чтоб не терять боевого духа, так он делал всегда, когда было совсем туго.
— … Где ляжет зверь, там встанет вьюга, и сгинет тропка за предел… Тьфу ты, — выдохнул Брок, упираясь сапогом в породу и подтягивая ноющее тело напарника ещё немного на себя. — Я и сам уже на хреновом пределе, пепельный. Лежишь тут, понимаешь, без памяти, а я тяни.
Он замер, привалившись щекой к тёплому камню.
Обрубок Торновой руки он перетянул ремнём ещё у выхода из каверны, и кровь спеклась под коркой тёмной Ци, которой плеснуло в парня при взрыве. Эта же Ци, видать, и держала пепельного на свете, потому что обычный человек с такой раной давно бы остыл.
Брок и сам обгорел. Левый бок куртки спёкся в твёрдую коросту, прилипшую к коже, и каждое движение тянуло за собой эту коросту, отчего по рёбрам шла мелкая резь. После того, как Брок саданул по якорной руне и амальгама разлетелась, его подбросило и протащило через всю каверну, а потом обвалило половину сводов, и проходы, которые он помнил, завалило один за другим. Он сунулся в один — глухо. В другой — камень. В третий полез наугад, и вот ползёт по нему уже невесть сколько, и не понимает теперь, ведёт этот лаз наверх или в утробу горы.
Серой било отовсюду — из трещин в полу, из щелей в своде, жёлтой взвесью, оседавшей на губах горьким привкусом.
Дыхание не восстанавливалось. Грудь ходила, а толку с того было мало, и в голову уже полезла поганая мысль — что в этой кишке он и подохнет, седой дурак, который полез в гору за чужой бедой.
Брок усмехнулся в усы.
Подохнуть. Сразу после того, как взял девятую.
— Да хрена с два, — прорычал он и налёг с новой силой, и тело Торна сдвинулось, скрипнув по камню.
Серы становилось гуще, и Брок, не останавливая хода, выпустил Ци под кожу, окутал себя огненным коконом. Жёлтая взвесь вокруг лица зашипела, отступая от жара. Сделалось легче дышать. Он прислушался к тому, как сила идёт по жилам — полнее, ровнее, чем неделю назад, гудит в Нижнем Котле даже сейчас, на сухом остатке.
— А силушки-то прибавилось, — пробормотал он. — Гляди-ка.
Говорил он, понятное дело, не Торну, а тому, с кем до сих пор разговаривал, пока никто не видит и не слышит.
— Ну что, Йорн, — выдохнул Брок, переваливая напарника через горбатый выступ. — Не ждал ведь, признайся. Думал, усатый твой пьянчуга так и сдохнет на седьмой, у бочки, под лавкой. А он вон — девятую взял, старый чёрт. Ты-то, поди, на том свете крякнул от удивления.
Камень держал его, и Брок держал камень, и так он тянул себя вверх.
— Я ведь теперь, Одноглазый, может, и сам бы ту Мать завалил, кабы тогда силёнок таких имел. Скакал бы по тварям к ядру, как ты скакал, и помер бы красиво, чтоб бабы выли да песни складывали. — Он перевёл дух, упёршись лбом в породу. — А мне вон чего судьбина выкатила. Ублюдка этого пепельного тащить по норе. Геройство, мать его.
Лаз пошёл круче, и Брок остановился совсем.
Сил не было. Ци не было — кокон погас сам собой, и серная вонь снова налезла на лицо. Котёл пустой. Руки тряслись, и он смотрел на разбитые костяшки, и не узнавал.
— Ну ничего, — сказал он тихо. — Ничего. Повоюем ещё. Есть еще кого на этом свете прибить, чтоб и про меня сложили, как про тебя, одноглазая твоя рожа…
Он осёкся.
— Прости. Прости, Йорн. Это я так, по-братски.
Брок кое-как извернулся в тесноте и поглядел вперёд, туда, куда тянул всё это время. Свод там опускался, стены сходились, и проход скукоживался в щель, в которую и кошка прошла бы с трудом.
Ползти было некуда.
— Конец, похоже, — выговорил Брок совсем уже тихо. — Конец.
Он опустил голову.
— Свидимся, выходит. Коли сила наша опосля куда-то нас уводит, к предкам там или куда она всех нас тащит.
Брок лёг щекой на камень, рукой поверх неподвижного Торна. Сера садилась на ресницы.
Что-то шевельнулось под ладонью.
Брок вскинул голову. Торн смотрел на него — глаза открыты, серебристо-серые, мутные, но живые.
— Пепельный, — хрипнул Брок. — Ты опять очухался, что ли? Крепкий же ты, паршивец, я гляжу. Тебя убивать — и то намаешься.
Торн смотрел, и на лице у него лица не было. Брок знал, отчего. Парень уже дважды просил бросить его в завалах, сипел еле слышно, чтоб седой не возился, шёл налегке, спасался сам. И понятно было, из-за чего просит. Руки нет. А с одной рукой у наковальни не встанешь, и весь смысл, какой у пепельного был, видать, вытек вместе с кровью в спёкшийся ремень на обрубке.
Брок снова ухватил его покрепче.
— Ничего, ничего, — забормотал он, перехватывая поудобнее. — Сейчас выберемся, слышь? Сейчас.
— Нет там… — Торн дышал со свистом. — Выхода нет. Чую. Порода глухая.
Брок замер.
На секунду стало тревожно по-настоящему, до холода в животе. Кротовье чутьё у пепельного крепкое, это он знал по рассказам Кая.
Он тут же стряхнул с себя это.
— Все ошибаются, — буркнул он, отпуская Торна и разворачиваясь. — Даже такие кроты, как ты, парень. Бывает.
Назад ходу не было. Брок повёл ладонью по стене, по своду, надавливая, простукивая костяшками. Рудокопом он сроду не был, кайло в руках держал разве что по молодости, на каторге, два года, которые лучше не вспоминать. Но рука кое-что помнила.
— Тут рыхлая, — сказал он сам себе, нащупав участок, где порода поддавалась под нажимом, крошилась песком. — Ага. Тут.
Он собрал в кулак последнее, что нашлось в пустом Котле, плеснул на костяшки огнём и ударил.
Камень охнул, посыпался.
— Давай, сволочь.
Второй удар. Кожа на кулаке лопнула, и Брок этого не заметил.
— Можешь не… — засипел Торн за спиной. — Не выйдет. Нет там ничего…
Он закашлялся, не договорив, и кашель его был сухой.
Брок ударил третий раз и остановился. Лежал в тесноте, опустив разбитую руку, и слушал собственное дыхание, которое не желало выравниваться. За рыхлым слоем шла глухая, мёртвая твердь. Он это уже чуял. Пальцами чуял и тем местом под ложечкой, которое у старого охотника редко врёт.
Всё.
Не выбраться им отсюда.
Брок медленно сполз на бок и лёг.