Ешь, истребляй, люби (ЛП), стр. 7

— Ладно, — говорит он, шутливо поднимая руки. — Начнём с того, что твоя семья истребителей, судя по всему, пропустила.

— Моя семья ничего не пропускает.

Разве что поддержку. Похвалу. Признания в любви.

Он выгибает бровь и подходит к столу.

— Душа состоит из слоёв, — спокойно объясняет он. — Это не один сияющий шарик, который лежит в груди и только ждёт, когда его «высосут».

Я свирепо смотрю на него.

Не обращая внимания, Джона берёт нож и разрезает луковицу.

— У души есть ядро. — Он показывает половину луковицы, разрезанной вдоль, и указывает на середину. — В нём заключены личность, память, воля. То, что делает человека самим собой.

— Ну, очевидно…

— Но ещё, — перебивает он, не позволяя мне закончить, — сразу за ядром находятся другие слои. — Он указывает на область вокруг середины луковицы. — В них в основном хранятся черты характера — скажем, темперамент, предпочтения, страхи, привычки. Всё то, что придаёт душе оттенок, но не определяет её.

— Значит, человеческие души похожи на луковицы, — ровно произношу я.

— Сравнение с растением рода луковых примитивно, но для объяснения сойдёт.

Голос Джоны становится чуть тише.

— Теперь расскажу о самых внешних слоях.

Он указывает на сухую шелуху.

— А в них что? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Накопления, — отвечает он. — Вина. Одержимость. Жестокость. Насилие. Части души, которые нарастают, когда человек потакает худшим порывам. Если хочешь проще — «гниль».

Мои пальцы крепче сжимают кинжал.

— Чтобы выжить, демонам не обязательно поглощать ядро, — добавляет он.

— Но вы можете его забрать.

— Да.

Слово тяжело повисает между нами.

— Мы питаемся двумя способами, — продолжает Джона. — Первый — «частичное» питание. Оно контролируемое и намеренное.

— Как удобно, — бормочу я.

Он не обращает внимания.

— Демон может высосать лишнюю гниль. — Он снимает внешний слой луковицы. — Насильственные намерения, которые человек в себе взращивает. Жестокость, которую он мысленно репетирует. Жажду обладания, готовую превратиться во вред. Демон может забрать всё это.

— А человек?

— Живёт, — просто заканчивает он. — После этого ему часто становится… легче. Возможно, он растерян. И определённо истощён. Но ненадолго — максимум на день.

Мой мозг спотыкается об эту мысль.

— Именно это ты делал в переулке?

Он смотрит мне в глаза.

— Да.

— Тот мужчина искал женщину и её сына, потому что хотел причинить им вред.

— Да.

— И он жив.

— Да.

Я сглатываю.

— Но самое главное — в нём больше нет «гнили», — быстро добавляет Джона. — Грубо говоря, теперь он «хороший человек». Он осознаёт и признаёт свои грехи и оставит их в покое.

Я хмурюсь.

— Значит, ты против воли человека полностью изменил то, что делает его человеком. Пусть даже забрал плохие части.

Джона энергично качает головой.

— Ядро и внутренние слои не пострадали. — Он потрясает всё ещё зажатой в руке половинкой луковицы. — Личность, воля и черты характера не меняются. И это не значит, что гниль не может накопиться снова. В конце концов, именно ядро души определяет, какими станут последующие слои.

— Так ты просто заклеил проблему пластырем, — парирую я.

Он приподнимает брови.

— Ты предпочла бы, чтобы он вечно разгуливал с гнилью? Или чтобы я забрал всё?

— Я предпочла бы, чтобы ты вообще не питался.

Джона фыркает.

— Прошу тебя, Маяри. Ты умнее. Нравится тебе это или нет, демоны существуют, а чтобы выжить, им необходимо питаться.

Я закусываю губу.

— Питание гнилью, — тихо продолжает Джона, — требует близости, сосредоточенности и самообладания.

Он делает паузу.

— А ещё нужно сознательно решить, что больше ты не возьмёшь.

— А если «забрать всё»? — повторяю его слова.

Он совсем немного хмурится.

— Да. Это второй способ питания. Полное поглощение. — Голос становится бесцветным. — Вместе с ядром.

Мне не нравится, как легко он это произносит.

— Человек умирает?

— Или исчезает, — отвечает он. — Зависит от того, насколько чисто извлекли душу.

По позвоночнику ползёт холодок.

— Так проще. Но что ещё важнее — это вызывает зависимость. Стоит демону вкусить ядро, и граница размывается. Гниль и сущность перестают ощущаться по-разному. Всё становится одинаковым на вкус. А после этого… — Он едва заметно качает головой. — Умеренность невозможна.

Во рту пересыхает.

— Большинство демонов переступают эту черту ещё в юности, — говорит Джона, и впервые в голосе звучит отвращение. — А потом уже не пытаются ничего различать.

— А ты? — медленно спрашиваю я. — Ты никогда…

Его челюсти напрягаются.

— У меня был выбор. В конце концов я его сделал.

Магия снова гудит — тревожно, пытливо, будто пытается примирить то, что ей известно, с тем, что она слышит.

— Почему, — осторожно спрашиваю я, — демону вообще выбирать самоограничение?

В глазах Джоны что-то вспыхивает. Нечто новое, совсем не похожее на флирт.

— Это долгая история, — тихо отвечает он.

По какой-то необъяснимой причине я начинаю жалеть демона.

— Ладно, — отрывисто бросаю я, словно оказываю ему услугу. — А что насчёт всего остального? Насчёт твоей половины.

Он вновь сосредоточивает всё внимание на мне.

— Например?

— Биология?

На правой щеке снова появляется ямочка.

— Неужели тебе нужно объяснять основы размножения, Маяри? Когда человек и демон очень любят друг друга — или, в сущности, даже если не любят…

— Я не знала, что такое возможно.

Он пожимает плечами и на мгновение отводит взгляд, но выражение лица остаётся мягким.

— В уродливом мире существа так или иначе тянутся к тем, кто способен разделить с ними жизнь.

Хм. Философские размышления демонов. Я прочищаю горло.

— Ладно. А твои силы? Магия?

Уголок его рта приподнимается, будто моё внезапное смущение его забавляет. Улыбка подчёркивает ямочку на правой щеке, и я с внезапной ясностью понимаю, почему та так бросается в глаза: это намёк на человеческую асимметрию в сверхъестественно симметричном лице.

— У меня смесь способностей. Я чувствую других демонов и могу читать человеческие души. Я ненормально сильный и быстрый. К тому же убить меня труднее, чем обычного человека. — Он делает паузу. — Но я не бессмертен. Быстро исцеляюсь, однако боль всё равно чувствую.

Вспоминая недавнее, я склоняю голову.

— У тебя течёт кровь.

Он кивает — и берётся за нижний край толстовки.

Во рту пересыхает, когда Джона задирает толстовку вместе с футболкой под ней, открывая гладкую кожу и рельефные мышцы, которые не имеют абсолютно никакого отношения к разговору.

— Ты раздеваешься, потому что…?

— Нравится то, что видишь, Кошмар?

— Н… — машинально начинаю я, но осекаюсь. Плечи чуть опускаются, когда я нехотя признаюсь: — Да.

Прошла уже целая неделя! Я не слепая. И, как уже говорила, у истребителей есть с демонами одна общая черта.

Джона расплывается в довольной улыбке.

— Расслабься. Я показываю руку.

Он стягивает один рукав и высвобождает руку, а я почти обижаюсь, когда футболка падает на место.

Бицепс и предплечье обмотаны плотными тканевыми бинтами. Оба пропитались насквозь; в середине темнеют влажные красно-коричневые пятна.

Я невольно морщусь.

— У тебя до сих пор идёт кровь.

— Ты серьёзно меня ранила, — говорит он, и в тоне звучит нечто опасно близкое к восхищению.

Я поднимаю подбородок, стараясь вернуть хоть немного достоинства.

— Не лучшая моя работа.

Тёплый, пристальный взгляд медленно скользит по моему лицу, и везде, где он проходит, магия отзывается покалыванием. Он меня читает.

— Нет, — медленно произносит Джона. — Думаю, это и была твоя лучшая работа.

Я моргаю, не собираясь признаваться, что являюсь худшей истребительницей демонов в мире.