Пересекая черту (ЛП), стр. 40

Зато пытается Марк.

Он хватает меня за плечо, заставляя резко остановиться. Я расправляю плечи, вскидываю голову и бросаю на него недовольный взгляд. Нам обоим повезло, что он не сжал руку сильнее.

Не успеваю открыть рот, чтобы отчитать его, как он уже качает головой.

— Оставь его в покое.

Он говорит тихо, но твердо, не оставляя почти никакого пространства для спора.

Жаль для него, что именно этого я делать не собираюсь.

— Пожалуй, рискну.

Я отвечаю с той же непреклонностью и выдерживаю его взгляд, пока он медленно не разжимает пальцы.

Неохотно он всматривается в мое лицо, и лишь потом его ладонь соскальзывает с моей руки.

Я игнорирую то, как он предупреждающе зовет меня по имени, и снова иду вперед, направляясь туда, куда Дев исчез через заднюю часть гаража. Догнать его я не успеваю, но, кажется, знаю, куда он пошел.

Когда я подхожу к комнате Дева, дверь закрыта. Я стучу, но, не дожидаясь ответа, открываю ее, проскальзываю внутрь и закрываю за собой.

Дев находится в другом конце небольшой комнаты. Опустив голову, он запускает пальцы в волосы и меряет помещение шагами. Даже сквозь огнеупорную рубашку видно, как напряжены его плечи, словно он из последних сил сдерживается, чтобы не опустить руки и не ударить что-нибудь. Расстегнутый гоночный комбинезон свободно болтается у него на бедрах. Услышав, как закрывается дверь, он оборачивается, и у меня сжимается сердце от боли, написанной у него на лице.

Я остаюсь на месте. Если он попросит меня уйти, я уйду. Без вопросов. Но пока этого не произошло, я останусь. Он не должен проходить через это один.

Никому не нравится сходить с дистанции раньше времени. Но, судя по его реакции, дело не просто в сходе. Здесь происходит что-то гораздо серьезнее.

— Мне нужно уйти из этой команды, — произносит он, и на последнем слове его голос срывается.

Он наконец опускает руки и сжимает их в кулаки, оставляя волосы растрепанными. Жар его гнева сменился ледяным холодом.

— Я не могу оставаться здесь, пока они раз за разом вставляют мне палки в колеса. Я впустую трачу всю свою гребаную карьеру.

Я молчу. Ему нужно выговориться, пока все это не разорвало его изнутри. Дев всегда остается человеком, который поддерживает других. Всегда говорит «да». Всегда старается видеть хорошее. Но сейчас он впервые позволяет наружу вырваться своему настоящему отчаянию.

— С машиной все было в порядке, — торопливо продолжает он. — Стерджилл сказал, что приказ снять меня с гонки поступил напрямую от Бака. Он все подстроил. Этот ублюдок подставил меня, чтобы я перестал выставлять его сына в плохом свете… и чтобы стать менее привлекательным для любой команды, которая могла бы мной заинтересоваться. — Он с отвращением хмыкает и качает головой, а влажные волосы падают ему на лоб. — Мне нужно выбраться отсюда. Пока они сами не вышвырнули меня.

Почему они так с ним поступают? Это не укладывается в голове. Дев — потрясающий гонщик. Он стабильно приносит команде очки, не позволяя Argonaut окончательно провалиться в Кубке конструкторов, так зачем же лишать его шансов на успех? Это все равно что назло себе отморозить уши.

— Но ведь до конца контракта у тебя еще целый год? — спрашиваю я. — Разве они не обязаны его соблюдать?

Дев фыркает и качает головой, снова принимаясь ходить по комнате.

— Этот контракт ни черта не стоит. Я видел, как парням выплачивали компенсацию, а потом они больше никогда не садились за руль болида. Я не хочу, чтобы со мной случилось то же самое. Не позволю. Ни за что.

Он снова начинает заводиться, словно тигр, мечущийся по слишком тесной клетке.

Argonaut держит его в этой клетке, и впервые за все время я вижу, как он окончательно теряет самообладание из-за этого. Но уверена, что происходит это далеко не впервые.

Я так и не успела заговорить с ним о том, что нам стоит изменить направление работы над его новым образом. Но если он действительно собирается уйти из Argonaut, ему понадобится любая помощь, чтобы найти новую команду и остаться в «Формуле-1».

— Если они решили меня поиметь, может, мне стоит ответить им тем же, — продолжает Дев, снова остановившись посреди комнаты. Он смотрит прямо на меня, но кажется, будто вовсе меня не видит. — Разбивать машину на каждой практике, в каждой квалификации и в каждой гонке, чтобы им приходилось тратить целое состояние на ремонт. Нас бы постоянно штрафовали за бесконечные замены деталей. Для всех это была бы катастрофа. Не только для меня.

Для Дева подобные мысли — настоящая крайность. Он готов разрушить все, ради чего столько лет работал. Но сейчас он зол. И реагирует так, как может. Я не могу его за это винить.

Жалея, что не в силах успокоить его сильнее, я тихо говорю:

— Ты этого не сделаешь, Дев.

Он несколько раз быстро моргает, словно только сейчас замечает, что я здесь.

Потом его плечи бессильно опускаются, а глаза закрываются, пока он пытается взять себя в руки. Когда он снова открывает их, передо мной уже не загнанный в клетку хищник. Ко мне возвращается мой Дев. Пусть и без той светлой искры, которая всегда жила в нем.

— Уиллоу… — выдыхает он, медленно разжимая кулаки. — Прости. Мне не следовало все это говорить. Я не это имел в виду. Просто… — Он осекается, снова проводит рукой по волосам и коротко, невесело усмехается. — Черт… Я уже не знаю, что мне делать.

Я прикусываю нижнюю губу, жалея, что не могу предложить ничего, кроме того, что мы уже начали делать.

— Пока команды считают меня проблемой, — продолжает Дев, и в его голосе все отчетливее звучит поражение, — никто не захочет брать меня к себе.

У меня болезненно сжимается грудь. Кажется совершенно невозможным, чтобы Дев оказался никому не нужен. Да, сейчас его репутация далека от идеальной — хотя день за днем она становится лучше, — но его гонки говорят сами за себя. Каждый набранный за Argonaut балл он буквально вырывал зубами. Не нужно быть ни инженером, ни физиком, чтобы понять: техника, на которой он выступает, и близко не стоит рядом с машинами Mascort или Specter Energy. И все же в квалификации он почти никогда не проигрывает лидеру больше секунды. А в девяти случаях из десяти оказывается быстрее своего напарника — привилегированного сынка.

Его самоотдача очевидна, и нужно быть совершенно слепым, чтобы не заметить, насколько сильно он хочет большего. У него есть все, чтобы стать чемпионом. Все, кроме команды, которая способна — или хотя бы хочет — сделать его чемпионом.

Да, сейчас он говорит о своей карьере. Но мне отчаянно хочется сказать ему, как сильно его любят друзья, семья и болельщики. Как сильно он нужен им.

Как сильно он нужен мне.

— Мы все исправим, — твердо говорю я.

Мне до боли хочется подойти ближе и взять его за плечи, чтобы он почувствовал, насколько я уверена в своих словах. Но я этого не делаю. Сейчас, когда эмоции бьют через край, лучше держать дистанцию.

— Все уже начинает меняться к лучшему. Говард знает, что ты хочешь уйти?

Дев кивает и медленно втягивает воздух, словно пытаясь загнать чувства поглубже, чтобы снова начать мыслить здраво.

— Я попросил его осторожно прощупать почву, но пока ничего конкретного он не нашел. Все время говорит, чтобы я потерпел, продолжал выкладываться здесь на полную, тогда ближе к концу контракта мои шансы будут выше. Но как они могут стать выше, если Argonaut даже не дает мне гоняться?

Самообладание снова дает трещину, и его лицо искажается от смеси ярости и боли.

Argonaut держит его мечты в своих руках и может раздавить их в любой момент. Черт, они уже сжимают их. И сжимают все сильнее.

Я больше не могу сопротивляться. Быстро подхожу к нему и останавливаюсь лишь тогда, когда между носками наших ботинок не остается ни сантиметра. Я прижимаю ладони к его груди. Сердце у него колотится так, будто вот-вот проломит ребра. Сейчас я определенно переступаю границы, но ему нужно знать, что он справится. И что я на его стороне.