Системный Кузнец XII (СИ), стр. 6

— Ладно, ребятишки, — произнёс он, оглядывая нас. — Старому волку пора на боковую. Завтра с первыми петухами надо вниз двигать. Дел в городе накопилось — ух. С гильдийцами поговорить, с Кренном потолковать, обрисовать ему положение, чтоб не рыпались раньше времени. Чертеж твой, пацан, я им, понятное дело, не выдаю — пусть сидят на месте и ждут, пока вы тут железо гнёте.

Он помолчал, пожевал ус.

— А ещё к охотникам местным надо наведаться. Слыхал я тут одну байку интересную. Говорят, на северо-западном склоне, в старых шахтах, что заброшены были, завёлся Каменный Угрь. Это, значит, такая ящерица-переросток, здоровая, с бревно, живёт в расщелинах, кожа её песчаник да туф, не отличишь. Жрёт кристаллы, руду, а от неё самой — камень в желчном пузыре, редкий, алхимикам в помощь. Мясо тоже годное. А главное — шкура. Плотная, жёсткая, на подкладку брони годная. Один такой угрь — до сорока серебром вытянет, если толково продать.

Он хитро прищурился.

— Война войной, пацан, а серебрушки зарабатывать надо. Гильдия мне платит не за голодные глаза. Пойду сам, обернусь за пару дней, заодно слухи по городу подсоберу. Может, и про твоего Сальери чего услышу.

— Сам пойдёшь? — Я приподнял бровь.

— Один угрь — сам возьму, — фыркнул старик. — Не тигра же глубинного идём бить. Мне ли тварь из расщелины не выковырять. Восьмая ступень пока при мне.

Мужик поднялся, кряхтя. Подошёл к своему углу, что у очага, напротив Торна. Расстелил на полу кусок рогожи, которую притащил с телеги, стянул с плеч полушубок и свернул его колбасой. Пристроил под голову, улёгся, закинул руки за затылок.

Несколько минут ещё лежал, глядя в потолок, в тени, что качались на сводчатом камне от пламени. Жевал ус — видимо, думал о своём. Потом усмехнулся чему-то, покачал головой, прикрыл глаза.

И через пару вдохов захрапел смачно, раскатисто, с присвистом на выдохе. Так, как храпят только люди, прожившие жизнь под открытым небом и умеющие засыпать в любой позе и в любой обстановке.

Нас осталось трое.

Торн сидел у дальней стены, прислонившись спиной к камню. Глаза полуприкрыты, но, сдаётся мне, он не спал — слушал. Уставший, но не сонный. Кувалду положил рядом.

Эйра так и сидела на лежанке, подтянув колени. Смотрела в огонь. Иногда взгляд её перескакивал на меня, коротко, будто проверяя, — и возвращался к пламени. Я ловил эти взгляды и отвечал тем же. Смотрел на неё украдкой, когда она отворачивалась.

В свете очага её лицо было совсем другим. Днём, при белом солнце Ферро-Акудо, она казалась строгой, собранной, выкованной из той же стали, что и Железный Дуб, который нужно греть в три захода, чтобы пошёл под молотом. Сейчас, в рыжих отблесках, черты её смягчились. Веснушки на переносице вспыхивали и гасли с каждым движением пламени. Светлые волосы, туго забранные назад, поймали медный оттенок, и одна прядка выбилась у виска, лежала на скуле тонкой нитью.

И смотрел я на неё и поймал себя на том, что в груди шевелится что-то тёплое, незнакомое. За пять лет в Бухте я отвык от такого. Там было море, наковальня, одинокие вечера с кружкой горячего отвара. А тут вот сидит девчонка, ушедшая следом за мной из Цитадели в эту дыру, и сейчас она мне кажется до того красивой, что слова сами просятся на язык.

Хотелось сказать ей что-то — не знал, что именно, но хотелось. Может, спасибо. Может, что я рад, что она пришла, хоть и ругал себя за эту радость. Может, просто спросить — не жалеет ли?

Только Торн сидел рядом. Не спал, я видел это по тому, как ровно он дышал: спящий человек дышит иначе. Откровенничать при нём не хотелось. Да и не умел я откровенничать. Никогда особо не умел.

Поймал её взгляд в очередной раз, и она не отвела глаз — держала.

Я лишь кивнул ей. Эйра не ответила, только чуть дёрнула углом рта, бросив короткий взгляд на Торна. И я понял, что она всё прочитала, что называется, по лицу. Умная. Слишком умная для своих лет.

— Я тоже буду ложиться, — проговорила она негромко, распрямляя ноги. — Завтра трудный день. Я, пожалуй, с рассветом пойду за кровенцем. Тебе ведь Камень ещё грызть, время на это не распалять попусту. А мне без дела сидеть тяжко. Хоть пользу принесу, и сразу.

Я задумался не потому, что сомневался, справится ли — справится, конечно. С руками, головой и таким упрямством, как у неё, да не справиться — смешно даже думать. Просто что-то внутри укололо. День пути в одну сторону, по осыпям, по серным выходам, к разлому. Мало ли кто там бродит. Мало ли что.

А потом прикинул трезво. Дело не такое уж и страшное. Тропа, по её же словам, знакомая. Смола — знает где. Кусты — видела. Войны там, на южном хребте, никакой нет, да и вообще пока не пришла сюда война. И ещё один момент. Эйра не та, кому я имею право что-то запрещать. Она сама сюда пришла, сама решила, сама хребет гнёт наравне со всеми.

— Ладно, — сказал я, — утром обговорим. Прикинем, что тебе с собой дать.

Она посмотрела на меня ровно, без выражения. А потом улыбнулась тепло, одним углом рта, и стала укладываться на своей каменной лежанке, подтягивая попону до плеч, устраивая волчью шкуру под голову.

Я бросил взгляд на Торна. Тот на секунду приоткрыл один глаз, серый, ясный, вообще не сонный — посмотрел на меня спокойно и снова прикрыл. Ясно одно — слушал всё, что говорилось. Бдил. Такой не расслабится, даже если рядом над ухом горн загудит.

Я тоже стал укладываться. Стянул сапоги, поставил у стены так, чтобы в темноте нащупать. Подложил под голову свёрнутую куртку. Лёг на бок, лицом к очагу.

Просто лежал. Смотрел, как пламя пляшет на углях, как тени ходят по сводчатому потолку. И думал о том, что штольня стала совсем другой. Когда сюда пришли люди, всё поменялось. Не только звуки, не только запахи — воздух стал иным: плотнее и живее. Я слышал храп Брока с присвистом. Слышал, как Эйра поворочалась на своей лежанке, устраиваясь удобнее. Торн дышал почти неразличимо — так, наверное, умеют только те, кто привык спать там, где все ко всему прислушиваются.

Завтра будет новый день. Новая схватка с Камнем, новая сессия, новая порция ледяных игл в меридианы. Эйра пойдёт на хребет за смолой. Торн возьмётся разбирать железо и прикидывать, что к чему. Брок спустится в город и будет играть свои игры с Гильдией и охотниками.

А сейчас — всё. Пора.

Закрыл глаза. Треск очага, присвист Брока, мерное дыхание Эйры. И я почувствовал, как проваливаюсь медленно в тёплую темноту.

Сон накрыл быстро, без сновидений.

Глубокая ночь.

Гало шёл по хребтам коротким путём — тем, что поднимался вертикально по ущелью, минуя знакомые тропы угольщиков. За ним следом, растянувшись цепочкой, двигались пятеро. Пятеро из тех, кого удалось собрать на острове за день. Не лучшие, кого мог бы пожелать, но и не сброд. Крепкие ребята, второй-третьей ступени, двое — четвёртой. Не ахти, но своё дело знают.

Да не в этом суть, уговаривал себя Гало на каждом шаге, не в том, на какой кто ступени, а в том, что там, в этой проклятой каверне, один человек. Один. Может, пятая ступень у сосунка, может, шестая. Может, даже под седьмую — мальчишка крепкий, это Гало уже понял, когда тот легко уложил Рыжего. Пусть. Против шестерых не выстоит. Да будь хоть с Камнем, хоть без Камня — не выстоит. Скопом задавят, не дав охнуть.

Гало поправил кожаный ремень на плече, переложил тесак поудобнее.

Да, пришлось кинуть Сальери. Откровенно кинуть, без каких-либо оговорок. Если торгаш узнает — достанет и из-под земли, это всем понятно, но риск стоил того. Камень этот, если его аккуратно вынести с острова, если найти правильного покупателя в Мариспорте или, ещё лучше, на севере, в Альдории — такой кусок золота отсыпят, что лет на пять можно вовсе о работе забыть. Может, на десять. Может, Гало сам наймёт себе кого-нибудь, чтобы уже ему приносили на тарелочке.

Сальери — корова дойная, это правда, но скупая корова. Платит меньше, чем мог бы, а Гало привык всем рассказывать, что хватает. Надоело. Устал. Сколько можно молчать да делать, молчать да делать. Когда приходит такой случай, его берут за хвост. Хватают обеими руками, как рыбу, которую Гало когда-то, ещё сопляком, упустил — та тварь выскочила из-под воды, показала ему бок, блеснула чешуёй и рванула леску так, что мальчишка свалился в воду с причала. Отец потом бил по спине, чтоб откашлялся. Обидно было до слёз — до сих пор помнит, как щёки горели.