Системный Кузнец XII (СИ), стр. 27
Из ладони и из обуха молота навстречу сорвалась волна, какой я ещё не видел. Густая, жёлто-зелёная, плотная, как кисель, шла во всю ширину прохода между обелисками. Уйти вбок было некуда, по дуге не успевал.
«Прорублюсь».
Лёд сорвался вперёд тонким клином. Огонь пошёл за ним вторым слоем, обтекая клин по бокам. Я не стал прятаться в кокон, а ударил впереди себя.
Ледяной клин вошёл в серную волну и расколол её по середине. Огонь по бокам прижёг края разрыва, не давая им сомкнуться. Я ринулся в эту прорубь, не сбавляя.
Сера лизнула по плечам и щекам, обожгла, но я уже проскочил.
Ферро такого не ждал. Молочные провалы дёрнулись, и я успел поймать секунду растерянности на жёлтой корке лица. Между нами оставалось четыре шага, потом два, и Очаг внутри всё ещё разгонялся, не достиг пика.
Я врезался в него на полной.
Не помню удара плечом. Помню только, как мир смазался в вспышку, и нас понесло. Балахон Эстевана хлестнул меня по лицу, под рёбрами хрустнуло у обоих сразу, и я слышал собственное рычание сквозь зубы.
Треск.
Сверху сорвался кусок свода, бам, ударил по плитам в шаге от нас. Ещё один пошёл следом, прошёлся по моей левой руке, по голени. В руке хрустнуло, в ноге тоже. Боль пришла позже.
Мы остановились.
Я лежал на нём лицом к лицу. Точнее, к тому, что у Эстевана осталось от лица.
Сначала не понял, что вижу. Жёлтая корка на скуле была расколота, чёрные дёсны открыты, и из середины головы торчало что-то тёмное и кривое — острый скос. Угол наковальни. Той самой, на которой Маэстро Ферро ковал последние восемь лет.
Мы влетели в неё на всей скорости, и угол вошёл ему в затылок, выйдя над глазом.
Молочные провалы у Эстевана не двигались. Чёрный язык вывалился набок. По жёлтой корке текло что-то тёмное и густое, не похожее на кровь.
Звук в каверне за спиной всё тянулся, тот самый утробный вдох. Но он уже шёл на убыль, как затихающие меха.
В голове у меня было пусто. Левая рука лежала под булыжником, и я её почти не чувствовал, только тяжесть. Правую ногу прижало вторым обломком, поменьше. Сверху всё ещё сыпалась мелкая крошка, оседала на волосах.
[Зафиксированы множественные травмы. Запущен процесс ускоренной регенерации.]
[Левое предплечье: трещина лучевой кости. Правая голень: ушиб мягких тканей, без перелома.]
[Расход резерва Ци: повышенный.]
— Спасибо, — сказал вслух.
Лучше не стало.
Уперся правой ладонью в плиту и сдвинул булыжник с ноги. Камень соскрёб кожу с голени, и нога отозвалась протяжной болью, от пятки до бедра. Голень кое-как держала. Левую руку я подобрал к груди, прижал.
Поднялся и меня качнуло. Шагнул. Качнуло сильнее, и я едва не сел обратно. Ковылял в сторону обелиска, того самого, на котором висел Торн, и каждый шаг отдавался в ноге так, что в глазах темнело. Боль шла волной, заполняла всё тело, и не было больше ни рук, ни ног, ни головы, только эта боль.
«Да что ж такое-то».
Камень за пазухой холодил рёбра. Вот за это держался. Холодок возвращал ясность, шёл прохладной струйкой к затылку, и я мог соображать.
Торн висел почти не светясь. Жёлтые прожилки под кожей у него выцвели до бледного, нити, что шли от обелиска, обвисли пустыми ниточками. Амальгама на сколотом боку столба моргала тускло и нестабильно. Парень дышал рывками, и пепельные пряди закрывали лицо.
От него тянуло серой.
Я доковылял до верстака. Инструмент Эстевана лежал ровными рядами, как при жизни хозяина. Перебрал глазами, нашёл то, что нужно. Длинные клещи с режущими губками, какими режут стальной прут. Тяжёлые, литые, с обугленными ручками.
Подхватил правой, левую прижимал к боку.
Обратно к обелиску шёл дольше, чем туда. Нога волочилась, скребла подошвой по плитам, оставляя за собой тёмную полосу. Дополз. Прислонился к гранёному боку столба плечом.
Лез наверх, упираясь левым сапогом в выступы граней, цепляясь правой рукой. Другие конечности тоже использовал, некуда было деваться. Просто терпел боль и отсутствие стопроцентного контроля. Запах от Торна шёл такой, что глаза слезились, парень пропитался серой насквозь, как старая бочка.
Добрался до запястья.
Перехватил клещи, освободил руку. Положил ладонь на цепь, что шла от запястья Торна к кольцу в столбе. Запустил Огонь узким сильным потоком в железо. Цепь налилась вишнёвым, потом оранжевым.
Перехватил клещи обратно. Подвёл губки к раскалённому звену.
Хрясь.
Звено лопнуло. Запястье Торна повисло свободно, тело пошло вниз и закачалось.
Возился со второй стороной долго. Держаться одной рукой на горячей грани, тянуться через парня, нагревать, перехватывать, давить. Один раз клещи едва не сорвались, и я чуть не покатился вниз. Удержался. Пот шёл по лицу ручьём, смешивался с серной грязью на подбородке.
Хрясь.
Вторая цепь поддалась, и Торн рухнул вниз на камни.
Не мягко. Я ничего не мог с этим поделать — удержать его одной рукой с верха обелиска было трудно. Парень упал плашмя и остался лежать на боку, поджав колени.
Сполз сам.
Соскользнул по грани, приложился коленями. Осел рядом с Торном, спиной к обелиску. Голову откинул на камень.
Сил не осталось совсем. Сидел, дышал. Закрыл глаза, открыл, снова закрыл. Не до первой помощи сейчас, главное, чтобы дышал, а он дышал, я слышал хриплый сип рядом с собой.
«Выбираться надо, только как?».
Через лаз в полу, в который меня выбросило, не подняться. Через тоннель к каморам, в Глотку, обратно по верёвке Торна. Сорок метров вверх по горячей породе, с разбитой рукой и волоча его на себе. Смешно.
Сзади существо в стене издало звук — утробный, низкий, как будто кто-то очень большой выходит из глубокого сна. Так мычит человек после крепкого хмеля, когда сознание уже вернулось, а тело ещё не понимает, чьё оно.
Я медленно повернул голову.
Туша в стене не двигалась. Магма по чешуе текла как и раньше — голова, плечи, передняя лапа торчали из породы в той же позе, только теперь над одной из глазниц было приоткрыто веко.
Глаз огромный, жёлто-зелёный, с вертикальным чёрным разрезом зрачка во всю радужку, смотрел в меня так, что отвести свои глаза не получалось. Чувствовал, как этот взгляд проходит сквозь рёбра и упирается куда-то ещё глубже, где у меня нет ни кожи, ни мяса, ни костей.
Сердце забилось рывками.
Существо в стене издало ещё один утробный звук и каверна вокруг поплыла. Контуры обелисков смазались. Огонь в трещинах под плитами потёк длинными полосами, как краска по мокрому стеклу. Я понял, что попал, и понял слишком поздно.
«Не смотри. Отвернись». — подумал я, но уже не вышло.
Меня затянуло.
Чёрное пространство без дна и без верха. Ни земли под ногами, ни неба, ни воздуха, ни даже моего собственного тела, насколько я мог его ощутить.
И жгуты, что шли отовсюду — жёлтые, толстые, как корабельные канаты, и тонкие, как паутина. Извивались в темноте, переплетались, расходились, снова сходились. Часть тянулась горизонтально, часть уходила куда-то вверх, в бесконечность, и там терялась в плотном свечении. Меня несло между ними, или они сами несли меня, не разобрать.
Один жгут прошёл рядом, и я разглядел внутри него движение. Ци текла по нему густым потоком, как раскалённый металл по жёлобу.
Голос зазвучал внутри, низкий и нечеловеческий, на языке, какого я не знал.
Кальцифер-Тхун.
И вместе со словом пришёл образ.
Иль-Ферро, но не такой, каким я его видел сверху. Без города и причалов, без кузниц и чёрных каменных башен Цитадели. Голый остров посреди синевы, с дымящейся вершиной вулкана и серной коркой по берегам. На склонах, в дыму, двигалось что-то длинное, шестилапое, чешуйчатое. Оно ползло между скалами и трогало породу когтями, и там, где когти проходили, камень вскипал и оседал металлом. Сольфар — хозяин острова, давнее любых людей.
Жгут изогнулся, утянул меня дальше.
Йорх-Ма.
Море, открытая чёрная пучина, такая глубокая, что свет туда не доходит. И в этой пучине медленно шла громадина — длинное гибкое тело, по бокам плавники, как паруса, на хребте гряда шипов. Левиафан. Только не тот, о котором говорил Брок, не зверь, на которого готовят охоту, а владыка, чьё имя забыли все, кроме этих жгутов. Он плыл между подводных гор, и волны на поверхности слушались его дыхания.