Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 97

Держаться я мог только левой, а работать — только правой, и обе были не мои.

Она заняла у меня четыре захода вместо двух.

На четвёртом я вытянул из дыры комок тряпья размером с голову.

И отплыл.

Вода пошла внутрь сразу.

Дыра была не маленькая — в неё влезал кулак, — и она была ниже ватерлинии на две ладони, и лодка стояла на мели с креном.

Всё, что они выбросили за пятнадцать минут, они выбросили зря.

Через шесть минут она легла на правый борт.

Дальше был не бой.

Дальше было пятьдесят человек в воде глубиной по грудь, в двухстах метрах от берега, и все они пытались вытащить своё, и никто из них не пытался драться.

Кинт подвёл варду к проходу в гряде и стал вытаскивать наших. Наши — семеро.

Они были связаны, и они были в лодке, и лодка лежала на боку.

Двух женщин и старика вытащили сами их же — те, кто вёз, вытаскивали, потому что связанный человек в воде тонет, а мёртвый груз никому не нужен.

Мальчишку одиннадцати лет вытащил Тавво.

Он прыгнул с борта не раздеваясь и прошёл сто метров, и вытащил, и это было первое, что я видел, вынырнув.

Гинно, пятнадцатилетнего пращника, вытаскивал Санно.

Это надо объяснить, иначе будет непонятно, зачем я про это пишу.

Санно я взял в лодку пятнадцатым, потому что он хорошо плавал. Гинно я в лодку не брал — Гинно взяли они, накануне, во дворе, вместе с остальными шестью, и он лежал связанный в той же варде.

Они были ровесники и с одного двора.

Санно ушёл в воду с борта, как только варда легла, и я его не останавливал, потому что не видел: я в это время был у носа с Ниссо.

Он дошёл до Гинно и стал резать верёвку.

А в трёх шагах от них стоял по грудь в воде взрослый мужик с той стороны, который не умел плавать и который к этой минуте уже дважды уходил под воду.

Он увидел двоих подростков и пошёл к ним.

Он не собирался их топить.

Он вообще ничего не собирался. Человек, у которого вода дошла до рта, идёт к тому, что держится на поверхности, и хватается за него, и это не подлость и не жестокость, это то же самое, что делает всякий, включая меня.

Он схватил Санно сзади за шею.

Санно ушёл под воду вместе с ним, и Гинно, у которого руки были уже свободны, а ноги ещё нет, видел это с полутора метров и ничего не мог.

Мужик всплыл через полминуты.

Он всплыл сам, отплевался, встал на ноги и пошёл к берегу, и, я думаю, до конца жизни не знал, что произошло.

Санно нашли через час, в двадцати метрах, в песке под водой.

Ему было пятнадцать лет. Он два дня назад натаскал полторы кучи камней и просил поставить его в первую тройку, и я не поставил, потому что он был мелкий. А в лодку взял, потому что он хорошо плавал.

Гинно вытащили. Он выжил.

Он потом всю зиму ходил к матери Санно и колол ей дрова, и она его не гнала и не привечала, и это продолжалось года три.

Ниссо был внутри.

Его положили в носу, под настилом, — я думаю, чтобы не мешался и чтобы не намок, потому что он не мог сидеть.

Когда она легла на правый борт, нос ушёл под воду первым.

Я нырнул к ней с носа.

Внутри было темно, мутно и полно всего: доски, мешки, вёсла, чьи-то ноги. Он был там.

Связанный по рукам, с шиной на левой ноге, зажатый между настилом и бортом, и вода стояла ему по подбородок и поднималась.

У меня было секунд сорок.

Я разрезал верёвку на руках пластиной Туло с двух движений.

Он схватился за меня — обеими, сразу, изо всех сил, и полез наверх, потому что так делает всякий человек, у которого вода дошла до подбородка, и потому что ему было тринадцать лет.

Я его перехватил.

Я его перехватил правильно.

Я двенадцать лет учил и учился, как берут тонущего: сзади, под мышки, через грудь, лицом от себя, чтобы не мог схватить.

Я это сделал за полторы секунды, и я не думал в тот момент ни о чём.

А вспомнил я об этом потом.

Двенадцать дней назад в этой же самой воде, в семистах метрах отсюда, утонул Кассо.

Девятнадцать лет, третий сын в небогатом доме. Он полез в воду к тонущему чужому, и тонущий обхватил его и полез наверх.

Я тогда стоял по грудь в воде в ста метрах и не успел. А тут успел.

Разница была не в мастерстве и не в удаче.

Разница была в двух метрах.

Шину я не снимал.

Снимать шину с открытого перелома в воде — это отдать ногу.

Я вытащил его в шине, работая одной рукой, и это заняло, наверное, минуты три, и это были самые длинные три минуты за всё это время.

Он не потерял сознания.

Он всё время смотрел вверх, на небо, и держался за моё предплечье, и не дёргался — с той секунды, как я его перехватил, он не дёрнулся ни разу.

Я его спросил потом, почему.

Он сказал: ты меня уже вытаскивал.

Тисса стояла по пояс в воде в двадцати шагах.

Она спрыгнула с варды, как только та подошла к гряде, и прошла эти двести метров быстрее, чем я думал, что можно. И встала.

Она встала в двадцати шагах и не подошла, потому что подходить к человеку, который вытаскивает другого человека из воды, нельзя — их тогда двое, и оба тонут. Она это знала.

Я не знаю откуда, я её этому не учил, и никто на этом острове её этому не учил.

Она стояла и ждала.

Я дотащил его до неё, и она приняла его на руки в воде, где он почти ничего не весил, и пошла к мелкому.

На мелком она встала.

Она стояла по колено, держала его под лопатки и под колени, и он был на голову выше её и весил в полтора раза больше, и удержать его она не могла.

Я подошёл и взялся снизу. Она не отдала.

Она не отпустила ни лопаток, ни колен: мы просто донесли его вдвоём — она держала, я нёс, — и так прошли сто восемьдесят метров до гряды, и три раза я говорил, что возьму сам.

На третий раз она на меня посмотрела, и больше я не предлагал.

Дальше нёс Тавво. Ей он его отдал сразу.

Про Ниссо в тот день больше сказать нечего.

Он выжил. Нога срослась криво, и он потом всю жизнь чуть подволакивал левую, и это ему совершенно не мешало. Я скажу другое.

Я его вытаскивал из-под доски в первый свой день на этом острове, не зная ни одного слова, и вытащил из-под настила в последний, зная четыреста.

Вирро выбрался сам.

Я его увидел, когда уже нёс Ниссо к гряде: он стоял по бедро в воде метрах в тридцати, один, и никуда не шёл.

Просто стоял.

Он был не связан. Он и не был связан всё это время — его посадили на корму и приставили двоих, и он там просидел сутки, а когда лодка легла, двое ушли спасать себя, а он вышел и встал.

Шестьдесят с чем-то лет.

Он стоял в воде и смотрел на берег.

Я к нему подошёл через полчаса, когда всё уже кончилось.

Он всё так же стоял. Я сказал:

— Пойдём.

Он не двинулся.

Я показал на нашу варду, на людей, на берег. Он покачал головой.

И вот тут я понял.

Он не боялся, что его убьют. Никто бы его не убил.

Он не знал, куда ему теперь идти.

Он сутки просидел на чужой лодке и разговаривал, и рассказал им то, что рассказал, и половину из этого рассказал не назло, а объясняя, и он сам к тому часу уже не помнил, где кончилось объяснение и началось другое.

И теперь он стоял по бедро в воде между двумя берегами и не мог выбрать ни одного.

Я взял его за локоть и повёл.

Он пошёл.

Я его вёл до варды за локоть, как ведут слепого, и по дороге он один раз попытался что-то сказать, и я не стал слушать. Не из жестокости.

Я в тот момент физически не мог выслушать ещё одну правду.

На варде ему никто ничего не сказал.

И это, я думаю, было хуже всего, что могли сделать, и никто этого специально не устраивал.

Просто двадцать человек отвели глаза.

Все двадцать. Включая Тавво, которому семнадцать.

Предводитель утонул на глубине по грудь.

Я это видел с двадцати метров.

Он не был ранен и он не дрался. Он выбирался, как все.

На нём был кожаный пояс.