Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 95

Из двадцати восьми — восемнадцать не спали тридцать часов и дрались всю ночь, и половина из них к рассвету уже не могла удержать копьё, а весло держать надо два часа подряд. Я отобрал четырнадцать.

Пятнадцатым взял парня пятнадцати лет — Са́нно, из моих пращников. Гребцом он никогда не ходил, но плавал лучше всех подростков на острове, а мне нужны были люди, которые не утонут.

Шестнадцатым и семнадцатым — двух женщин из тех двенадцати, что четыре часа ползли по трубе с горшками.

Они выгребали не хуже мужиков. У них у всех тут руки от сетей.

Я потом много раз думал про это утро и вот что понял.

Всякая работа, которую делают долго и всерьёз, в какой-то момент перестаёт делиться на мужскую и женскую, и происходит это не от чьих-то взглядов, а от нехватки людей. Так было на всех авралах, которые я видел, и так бывает в любой семье, где кто-то слёг: через неделю выясняется, что мусор выносит тот, кто ближе к двери.

На Саринте это заняло двое суток.

Я не сделал для этого ничего. У меня просто кончились мужчины. Восемнадцатым — Тавво. Девятнадцатым — Кинт. Двадцатой — Тисса.

Она не спрашивала, можно ли.

Она пришла, встала в строй и посмотрела на меня, и я не стал ничего говорить, потому что там был её брат.

Варда стояла в Ниппе.

Я увёл её туда девять дней назад, и за это меня проклинал весь посёлок, и один из двух стариков, которых я поставил её сторожить, за неё умер, а второй два дня не помнил, какой сегодня день.

Теперь она была единственной большой лодкой на этом острове.

До Ниппы через седловину и вниз по расщелине — час двадцать быстрым шагом.

Мы шли час десять.

Двадцать человек, из которых половина не спала полтора суток, шли этот час десять молча, и на подъёме к седловине двое сели, и их подняли и повели дальше, и никто не сказал ни слова.

Внизу, у воды, лежал старик из дома Тавы.

Его так и не унесли — было некому и незачем, и он девять дней лежал на гальке в тени под скалой, и его не тронули ни птицы, ни собаки, потому что собак на Саринте нет.

Кинт остановился над ним на секунду. Потом сказал:

— Спускаем.

Варду стаскивали двадцать человек по мокрым водорослям, и стаскивали её криво, и на середине она поехала боком, и все двадцать одновременно заорали друг на друга разное. Кинт перекрыл всех.

Он не стал командовать. Он выпрямился, посмотрел на меня и спросил при всех — громко, чтобы слышали, и абсолютно серьёзно:

— Курса, куда?

Я показал: носом в воду.

Это, между прочим, было очевидно и без меня, и он это знал не хуже. Он просто в ту минуту сделал то, чему я его месяц учил: когда двадцать человек орут разное, кто-то один должен спросить одного, и тогда орать перестанут все.

Заорали ещё раз только один — тот, кому прижало ногу.

Вывести варду из Ниппы — отдельная работа, и я расскажу про неё коротко, потому что она была самой опасной за всё утро и никто этого не заметил.

Проход в Ниппу — двадцать пять метров по верху и двенадцать по-настоящему: по краям гряды, и справа между вторым и третьим обломком есть щель, а слева на трёх метрах поднимается плита.

Я его промерял в июле, ныряя, считая гребки и падение.

Реальный коридор — двенадцать метров.

Варда — три метра в ширину.

При спокойной воде это не работа.

Вода в то утро была не спокойная.

Штиль, стоявший двое суток, к рассвету кончился — и кончился он так, как всегда кончается штиль в конце сентября: не ветром, а зыбью.

Ветра ещё не было. А зыбь уже пришла — длинная, пологая, с запада, ниоткуда, и она входила в бухту и подымала воду у гряды на полметра.

Полметра — это разница между «пройдём» и «сядем на плиту левым бортом».

Провёл её Кинт.

Я стоял на носу и мог бы командовать: я знал глубины, я их мерил руками. Он знал воду.

Это разные вещи, и я это к тому утру уже понимал.

Я знал, что слева на трёх метрах плита. Он знал, что при такой зыби над плитой каждый седьмой подъём выше остальных и что проходить надо на нём. Я мерил дно. Он читал поверхность.

Мы прошли на седьмом.

Дальше пошли на юг, вдоль западного берега, под обрывами.

Гребли не в полную силу — нам надо было прийти к южному плечу раньше их и прийти не выдохшимися.

Я сидел на корме рядом с Кинтом и считал.

Считалось так.

У них одна варда — та, что легла на борт у галечника. Её подняли, вычерпали и залатали: дыру, которую пробили ей камнями, заткнули изнутри тряпьём и залили смолой, и это нормальная полевая заделка, и она держит.

Двадцать четыре весла. И три чёлна.

На них — семьдесят человек минус те, кого мы положили за сутки. Я считал по трупам: на гальке двадцать один, на площадке трое, на улицах ещё сколько-то.

Оставалось у них человек пятьдесят пять.

Плюс груз: всё, что вынесли из нижнего ряда, две козы, сети, горшки, инструмент. Плюс семь человек.

Гружёная варда сидит глубже пустой на ладонь с лишним. Я это мерил девять дней назад, наливая воду в нашу и делая отметку.

А эта была не просто гружёная.

Она была гружёная и чиненая.

Куда они пойдут, я знал. На восток.

Это не догадка: с востока они приходят, на восток уходят, и ходят они не через открытое море, а вдоль островов, потому что на вёслах иначе нельзя.

От Саринта на восток два пути.

Северный — вокруг северной оконечности, мимо Серого берега. Короче, но там глыбовый навал и постоянный накат, и при западной зыби туда не сунется никто.

Южный — вокруг южного плеча, мимо Долгой отмели.

Они пойдут южным.

Долгую отмель я знал.

Полтора километра мелководья с песчаным дном, а мористее — рифовая гряда: обломки старого обрыва, ушедшие в воду, идущие параллельно берегу метрах в трёхстах.

Между грядой и берегом — канал.

Пятнадцать-двадцать метров ширины, глубина от двух до трёх.

Снаружи гряды — открытая вода.

Гружёная варда пойдёт каналом.

Не потому, что глупая — потому что снаружи гряды зыбь, а у неё в борту заплата из тряпья и смолы, и всякий кормщик на свете выберет тихую воду, если она есть.

Канал — тихая вода.

Мы встали за южным плечом, в мёртвой зоне, где нас не видно с востока, и стали ждать.

Я лежал на носу и смотрел, как встаёт солнце.

«Про воду, товарищи.

Вода не оставляет следов. Это все знают, и все на этом обжигаются.

Она не оставляет следов на себе. Прошёл — и через минуту как не было, ни колеи, ни примятой травы.

Зато она с потрясающей честностью выдаёт три вещи, и выдаёт их прямо сейчас, в ту секунду, когда вы смотрите.

Первое — массу. Гружёное судно сидит глубже. Это видно. Не по осадке — осадку вы не разглядите за милю. По тому, как оно всходит на волну: гружёное всходит позже и тяжелее, оно не поднимается, оно продавливает.

Второе — скорость. По буруну под скулой. Ошибиться нельзя.

Третье, и это главное, — ошибку человека. Всякое неверное движение на воде видно немедленно: не туда положили руль, не в такт взяли весло, испугались и добавили. На суше вы можете ошибиться и поправиться, и никто не заметит. На воде за вами тянется след ошибки, и он держится ровно столько, сколько вам нужно, чтобы вас за него взяли. Поэтому запомните.

Наблюдая за судном, не смотрите на судно. Смотрите на воду вокруг него».

Гуляев. Пятый семестр, и это, между прочим, единственная его лекция, которую я слушал с начала до конца не отвлекаясь.

Они вышли из-за плеча в третьем часу после рассвета.

Первыми — два чёлна, разведка.

За ними, метрах в трёхстах, варда.

Замыкающим — третий чёлн.

Я смотрел на воду вокруг варды и увидел то, что и ждал.

Она всходила на зыбь поздно.

Каждая волна доходила до её носа, и нос сначала не поднимался, а зарывался, и только потом лез вверх, и с носа сходила вода. Гружёная под завязку.

И ещё одно, чего я не ждал и что оказалось лучше всего.

Она шла с креном на правый борт.