Кровь зимы (СИ), стр. 63

— Когда… наверное, когда поняла, что никому до меня нет дела? Или раньше? Но давай не здесь. Ты отведёшь меня вниз?

— К источнику?

— Да.

— Зачем тебе?

— Надо. Ты мой сад разорила, а я разорю твой дом.

Лицо её стало ещё белее.

— А что сама не сходишь? Ты ведь давно тут… или у тебя бы не вышло? Ты же не крови Скопиных.

— Мои дети крови Скопиных, — она поморщилась. — Должна же от них хоть какая-то польза быть. Но… нет. Кровь кровью, а запор на двери иной. Но ты знаешь. Ты ведь открыла.

— Открыла.

— Вот откроешь ещё раз. Мне жаль, что всё так получилось, — ведьма развела руками. — Я думала иначе… мы бы подружились с тобой. Я ведь хорошо знаю, каково здесь, когда ты один… пустота, тишина, всё другое, незнакомое. И все чего-то от тебя хотят, но на тебя им наплевать.

— Ты их убила?

— Кого?

Рука плохо слушается, но Кая стиснула зубы.

— Их, — она указала на княгиню, и на остальных. — Их всех.

— А если и так? Горевать станешь?

— Нет, пожалуй, — Кая пошевелила пальцами, разгоняя кровь. — Просто интересно.

— Нет. Не убила. Их не так просто убить. Одарённые. А дар защищает. Их бы в жертву, по всем правилам, но… — Белава вздохнула. — Время… это требует времени, а его не осталось. Вы вот пришли. Хотя могли бы и поторопиться. Я уже думала, не послать ли кого…

— Дочь свою?

Девочка тоже лежала, тихо-тихо. И брат её свернулся калачиком, обняв колени.

— Хоть бы и её, — Белава дернула плечом. — Не смотри ты так. Спят. Сил у меня немного, но на сон хватит. Так ты меня проводишь?

— А ты меня потом убьёшь.

— Я могу тебя убить и здесь… тоже будет жертва. Пусть и не по правилам, и многого я не получу, но ты точно умрёшь. И ты, и они.

Тихое ворчание слышала лишь Кая. И зыбь воздуха, который сгустился за спиной Белавы, готовый выпустить в мир гончую.

— Нет, — шепнули её над ухом. — Отведи её.

Чтоб вас…

Боги.

— Хорошо, — Кая мысленно дотянулась до гончей, успокаивая. И приказывая отступить: вдруг да ведьма почует. — Пойдём. А по пути расскажешь, если, конечно, хочешь.

— Не особо. А тебе интересно?

— Конечно. Всегда хотела узнать, почему люди становятся ведьмами…

Ведьма.

Про ведьм рассказывают редко и шёпотом, потому что им служат ветра. А ну как подхватит такой неосторожное слово, принесёт хозяйке с запахом болтуна. А потом метнётся, покорный воле, потянет следом чёрную нить волшбы.

Но…

Ведьмы.

Ведьмы — старухи, кожа которых почернела от зла, глаза горят мертвыми головешками, а зубы остры, как у снежнозверя. Их руки костлявы, а пальцы похожи на ветки деревьев.

Ведьмы крадут детей из колыбели, чтобы принести в жертву Зиме, а ещё высасывают из пьяных жизнь, насылают болезни и беды.

Белава ступала неспешно, как на прогулке.

Шаг.

И ещё. И через мертвеца она переступила легко. А дорогу знала. Холодные пальцы ведьмы крепко сжимали руку Каи, когти в кожу впились, но обычные, человеческие, а у ведьм, говорят, когти звериные и тоже чёрные.

— Как становятся? — она сама заговорила и оглянулась, убеждаясь, что Кая слушает. — Обыкновенно… наверное, сперва должна умереть душа. А она начала умирать ещё тогда, дома. Мой отец бил матушку. Впрочем, это не редкость. Но одно дело оплеуху, а совсем другое… он умел бить. Он был воином, славным, сильным. И обученным. И точно знал, как ударить, чтобы было больно, но не убить. Убийство боги не простят. А остальное… все так живут. Иногда бил руками, иногда брал в руки плеть. А порой и не бил. Схватит за руку, сожмёт и в глаза глядит, не заплачет ли. Если заплакать, то будет хуже. Больнее.

— Тебя тоже бил?

— Бить не бил. Я ведь товар. А товар нельзя испортить. Вдруг бы что-то в утробе повредилось? Нет… а вот руки выворачивал. И ущипнуть мог. Или за волосы потянуть, так, что ещё немного и голову оторвет… силой уколоть. Идёшь к нему, несёшь рог с квасом, а в тебя будто игла втыкается. Главное — нельзя показывать. Дрогнуть, пролить этот треклятый квас или просто поморщиться. Он чуял боль, как волк чует кровь. И точно так же дурел. Понимаешь?

Кая кивнула.

— Матушка ходила в храм. Молилась. Но не тем богам. Ей говорили смиряться. Терпеть. Не вызывать его гнев. Как будто что-то нужно было, чтобы вызвать. Он играл… тогда я не понимала, что это игра, что можно иначе. Иногда он притворялся добрым мужем. Заботливым. Спрашивал о здоровье. Приносил подарки. И матушка начинала верить, что он изменится… а потом… открывай.

Коридор закончился, и Кая толкнула дверь, что вела внутрь башни.

— Ты впереди, девочка… и не думай обмануть.

— Я не думаю.

Кая коснулась стены. Здесь ничего не изменилось с ночи. Темнота, зеленые огоньки под пальцами, и тусклый свет их подчеркивает глубину ямы.

— Только когда она была беременна, её не трогали. Боялся? Или… не знаю… и потому она спешила понести. А может, он специально так делал? Чтобы она рожала? Больше сыновей, больше дочерей… он любил этим хвастать, да.

Белава коснулась волос Каи.

— Какие белые… как снег. И сама ты как из снега вылепленная… а ещё я чую в тебе силу, ту, которую отдала тварь… это тёмная сила. Как во мне. И она откликается. Хочешь, я покажу, что можно сделать?

— Лучше расскажи… значит, он тебя такой сделал?

— Может… однажды матушка потеряла дитя. Двенадцатое. Или тринадцатое? Она совсем ослабела, моя матушка… и лежала. И я пробралась к ней, потому что боялась, что она умрёт. Она умрёт, а я останусь одна. Жрицы, конечно, сделали многое… тоже твари.

От пальцев Белавы воняло, как там, на поляне.

— Они могли бы помочь… могли бы… она умоляла дать убежище, но… как? Отец подносил храму богатые дары. И золото, и зерно, и людей… и ей отказывали. Раз за разом. Может, даже ему нашёптывали о просьбе… Вот… в тот раз я услышала, как он идёт. Рано учишься слышать те самые шаги. Я и услышала, и спряталась. Мама сказала, чтобы я пряталась. И я… знаешь, о чём он спросил, когда вошёл? Почему она не сдохла. Сел рядом и ласково так… а потом начал рассказывать, как же она ему надоела. Старая. Страшная. Что ему смотреть на неё мерзко. Тогда я впервые услышала другой голос. Не человеческий. Ветер… ветер был за стенами. Далеко-далеко. И близко. Он отзывался внутри меня.

— Ветер — воздух. Стены не могут задержать воздух, — сказала Кая, осторожно переставляя ногу со ступени на ступень.

— Пожалуй… знаешь, это было похоже на колыбельную. Отец говорил с мамой, и так ласково, убаюкивающе… о том, что ждёт и надеется, что она умрёт… а с другой стороны пел ветер. И я уснула. И увидела женщину. Красивую, как никто. У неё было лицо белое-белое. И глаза синие-синие. Яркие, как… не как небо. Ярче. Много ярче. И она протянула ко мне руки, чтобы обнять. А я… я так испугалась, что не смогла пошевелиться. Но когда она обняла, мне стало хорошо и спокойно. Я поверила, что никто и ничто не коснётся меня, что…

Ступенька за ступенькой.

Ниже и ниже.

И запах… от Белавы он исходит, темный, тягучий. Отвратительный.

— А когда очнулась, то заплакала, что я жива, что не там… потом… потом были ещё сны. Зимой особенно яркие, когда где-то там кипит буря. Я ждала этих бурь. Я жила от одной до другой. Я чуяла их, подбиралась к окнам, замирала, вслушиваясь. И сама звала ветра. А они откликались. Тогда же, дома, я убила в первый раз.

Она сказала об этом спокойно.

— Кого? — поинтересовалась Кая.

— Девку, которую мой отец привёл к нам. И не просто привёл. Девки были и раньше. И дворовые, и просто… он пользовался тем, кто под руку подвернётся, и не видел дурного. А эту приволок в матушкины покои. А матушку выгнал к слугам. И все слуги отвернулись, хотя она была доброй хозяйкой и никого никогда не обижала. Он заставил её мыть полы и помогать наряжать свою потаскуху. И постоянно приговаривал, что старую собаку он ещё прокормит, а вот старая баба должна отрабатывать свой хлеб… и эта тварь…