Кровь зимы (СИ), стр. 19

Совсем ничего. Рана и та чудесным образом затянулась. Как такое возможно-то? Или… и её капли крови впитались в камень, слегка окрасив его розовым. А дальше-то что?

Звать?

И ждать, что отзовутся? И как она поймет, что отозвались?

— Ты… Переплут? — она задрала голову. Статуя была огромной. Она изображала человека, только очень странного. Он был бос и одет просто, пожалуй, как одевались многие там, в Трущобах. Но край драной рубахи — кто обряжает статуи в рванину? — был украшен шитьем. Причем так, будто по-настоящему, будто кто-то взял и вышил каменной нитью каменный же узор. А на плечах Переплута лежала широкая цепь, позолоченная, на груди виднелся круглый диск со странным узором, будто кто-то взял и навыводил кривых линий. И они вот, как диск, сияли позолотой.

Или даже золотом?

В золоте блестели камушки. Мелькнула мысль, что и одного такого хватит, чтобы купить дом да в хорошем месте, куда не дотягиваются проклятые ветра. Мелькнула и исчезла, потому что Кая зацепилась за взгляд статуи.

Живой.

Он смотрел на неё, этот каменный бог, с лицом, которое менялось на глазах. Вот легкое детское с пухлыми щеками и пышными ресницами.

И тут же — вытянутое, старческое… или юношеское, как у Корноуха до его похода… и снова новое, другое. Теперь Переплут примерил лицо волхва, но тоже ненадолго, стряхнул его, как показалось, с раздражением, нацепив ещё одно.

Крыса?

Откуда…

— Ты — не он, — сказала Кая, выдержав насмешливый взгляд. — Я не знаю, как нужно говорить с богами. Там, где я жила, о вас редко вспоминают… и наверное, это плохо. Наверное, я должна была приходить, молится, приносить подарки.

Смешок раздался за спиной.

Кая обернулась.

Никого.

— Хотя… я вообще только недавно узнала, что… если это правда, конечно… наверное, правда. Крыс мог бы ошибаться. А вот волхв… он притащил меня сюда. Просить благословения.

— Так проси, — голос был тихим.

И принадлежал человеку, который все-таки обнаружился за спиной Каи.

Жрец?

Нет. У жрецов красивые одеяния, расшитые рунами. А этот… этот в холщовой рубашке с пятнами, босой и штаны тоже грязные. Волосы светлые в хвост собрал, перехватив простой веревочкой.

Храмовый служка? В одной руке вот ведро держит, а в другой — палку, тряпкой обмотанную. И пахнет от самого пылью, грязью и едким дешевым мылом.

— Я не умею просить, — ответила Кая.

— Совсем?

— Совсем. Да и… к богам приходят с подарками. А я вот…

— Что, совсем ничего нет?

— Не знаю. А что дарят?

— Ты же сказала, что с подарками приходят. Значит, тебе и знать, чего дарят.

— Я… ну, у нас всякое. Кто-то украшения. Или цветы вот. Кости зимних зверей… шкуры опять же. Травы ценные… что у кого есть.

— А у тебя что есть?

— У меня… чужая ненависть. Пойдёт?

— А и давай. Попробуй.

— Как-то это… вдруг он обидится?

— Он не обидчивый.

— Откуда тебе знать? Ты тут давно служишь?

— С рождения, считай, — парень ловко размотал тряпку и бросил в ведро.

— Родители продали?

— Подарили.

Ещё лучше. Кая слышала, что наверху есть такой обычай, что, когда детишек много, то храмам дарят, чтоб те кормили. В Трущобах дети тоже имелись, но там редко кто до года доживал, а уж чтобы старше — и того реже.

— И как это делают обычно? Ну, дарят? Здесь вот?

— Обычно… — парень задумался, но ответил. — Обычно является там князь или княгиня, если Великая, то в сопровождении боярынь и дочерей их, и с прочей свитой. Если попроще, то обходится дворовыми девками, но все из себя нарядные, красивые. Песню поют приветственную, иногда хороводы крутят или ещё чего. К ним выходит жрец или жрица. И тогда вместе произносят молитву, воскуряют благовония, а потом оставляют у ног дары всякие и разные. Драгоценные. Золотые украшения там или серебро, кому что по чину. Каменья всякие. Иногда — цветы, но редкие. Чем реже, тем дороже. Великая княгиня особый сад держит, где такие цветы, которых больше нигде в мире и нет. Птиц ещё дарят, овец или коз, козлов тоже, особенно Перуну. Быка могут поднести, но это уже не женщины, это воинский дар. Как и клинки… а! Ткани можно. Рушники расшитые или рубахи, или поневы… в общем, кто во что горазд.

Сложно.

Кая вытащила крохотный флакон. Это… дар? Всякий и разный? Точно не драгоценный. Но кто во что горазд. Может, лучше монету? В ней золото, но это как-то неправильно, что ли? Это ж бог, а не шлюшка, которая за золотой удавится и подругу удавит.

Она зубами вытащила пробку.

А потом…

Пусть у неё нет такой красивый клинок, как у волхва, но тоже есть.

— Правильно! Кровь — лучший дар, но если своя. Сама порежешь? Сама давай, — служка не спешил уходить. — Дар — это не вещь, это когда сама, по своему почину и собственному желанию. Тогда услышат…

Кто?

Этот вот каменный, снова сменивший лицо? И очередное кажется смутно знакомым, пусть Кая и не способна понять, где и когда его видела. Но видела! Точно видела! И вглядывается в это лицо жадно, надеясь, что мертвое болото памяти вдруг да оживёт.

Только оно не оживает.

Не спешит.

И Кае остается сглатывать слюну.

— Здравствуй, Переплут, — голос звучит сипло, а рукоять ножа становится мокрой от пота. И сердце в груди забилось, заухало. — Я… я пришла к тебе. Я не умею приносить молитвы. И подарка тоже нет, чтобы достойного… точнее вот…

Она посмотрела на клинок.

На руку.

И полоснула по ладони. И на сей раз было больно. Настолько больно, что Кая прикусила губу, чтобы не заорать. А когда рука коснулась не подножия, но ноги статуи, боль стала вовсе неимоверной.

Будто кислотой плеснули.

И Кая зашипела.

— Я… отдаю эту кровь по доброй воле, — выдавила она из себя. — Если примешь… и вот…

Пальцы, стискивавшие флакон, побелели. Но Кая заставила себя вытянуть пробку зубами, а потом перевернуть и тряхнуть стекляшку так, что черное густое содержимое вывалилось прямо на босые Переплутовы ноги.

— Прими. И… если сочтешь дар достойным, отзовись. А если нет, то нет… но тогда меня, кажется, убьют. Так мне говорят все. Впрочем, думаю, что даже если ты отзовешься, меня все равно попытаются убить…

— Всенепременно, — ответили ей всё так же из-за спины. — Но ты же умная девочка и не позволишь?

Глава 11

Глава 11

Храмовый служка изменился.

Теперь он выглядел копией статуи, только уменьшенной.

— Ты? — Кая хотела бы удивиться, но не вышло.

— Я — это я, а ты — это ты. Ты Ладимира или Кая?

— Не знаю.

— Это нормально. У каждого человека есть больше одного лица. Кто-то меняет их, не задумываясь, кто-то тщательно собирает маски, для каждой подбирая свой наряд и свои правила.

Наряд у Переплута был определённо не божественный.

Грязные штаны.

И мятая рубашка с прорехой. Вот только по вороту рубаха расшита золотой нитью да мелкими камушками, которые блестят и переливаются. Взгляд насмешливый.

Вид же…

— Зачем тебе ведро? — поинтересовалась Кая.

— Ты только об этом спросить хочешь?

— Нет. Я вообще не представляю, о чем можно спросить бога…

— О том же, о чем человека. Мы так-то не сильно от вас отличаемся. Хотя, конечно, у вас свободы больше.

— Смешно, — Кая протянула руку, на которой черной полосой виднелась рана. — Почему так больно?

— Добровольный дар — это не только кровь, это ещё сила и душа. Садись куда-нибудь, а то неудобно, — он и сам присел, на ведро, которое перевернул. — Поговорим… если, конечно, хочешь.

— Хочу, — Кая кивнула и опустилась на пол. Руку подняла. — Кровь больше не льется.

— На будущее, если решишь снова кому-то подарить крови, всегда оговаривай, сколько. А то ведь иные не побрезгуют и до дна выпить. Кровь человеческая, как и душа — это не то, от чего легко отказаться… на вот.

Он оторвал клок от рубахи и протянул.

— Перевяжи.

— Ты и вправду бог?