Архитектор магических форм. Том 1 (СИ), стр. 21

Тут я хотя бы понимаю, что делаю. Это моя работа, я такие вещи просчитываю всю сознательную жизнь.

В итоге получаю ответ, который мне не нравится.

Точки поддаются. Немного. Ровно настолько, чтобы стало ясно: сдвинуть их можно. При должной настойчивости я, наверное, даже верну им прежнее положение. Какое было при Огне.

Вопрос только в том, что происходит с окружающей структурой, пока я это делаю.

А происходит с ней что-то нехорошее.

Показатели по соседним участкам сразу начинают гулять, и гуляют они в ту сторону, куда я категорически не хочу.

Один раз я уже перестраивал собственную связь с Аспектом. Помню, чем это закончилось.

Останавливаюсь.

Стабилизирую всё обратно, убираю подачу в ноль.

Ну и что мы имеем?

Движение крепко сидит внутри. Вынуть его сейчас нельзя, во всяком случае без риска разорвать всю систему.

Часть структуры уже считает Движение родным и продолжает под него подстраиваться.

Менять Аспект я действительно могу. Просто слишком рано решил, что могу ставить и снимать его сколько угодно.

Пока связь была поверхностной, всё работало именно так. Потом я начал использовать Движение по-настоящему, и структура тоже включилась в процесс.

Смешно, конечно.

Несколько дней радовался, будто нашёл способ менять Аспекты как перчатки… А оказалось, основной принцип никуда не делся.

Используемый Аспект начинает намертво срастаться с магической структурой человека.

Проверяю, как Движение вообще работает после моих упражнений.

Беру отвёртку, роняю и пытаюсь поймать Движением на полпути.

Не получается.

То есть ловлю, но с задержкой, и отвёртка почти успевает грохнуться на пол.

Пробую ещё раз.

Теперь получается, но воздействие выходит слабее, чем я рассчитывал.

Третий раз идёт нормально.

Четвёртый снова с задержкой.

Отлично, просто отлично.

Само Движение никуда не делось и зачаток по-прежнему стабилен. Только не совсем верно теперь называть его зачатком… Моё Движение теперь уже почти полноценный Аспект.

А вот связь между ним и мной я своими попытками снять его растревожил, и теперь она работает со сбоями.

Только что имел удовольствие в этом убедиться.

Пройдёт это или нет — понятия не имею.

Смотрю на часы и понимаю, что мне через час в суд.

Там я хочу попробовать простую вещь. Если склад приостановил перемещение из-за моих бумаг, может, есть шанс притормозить всю наследственную машину целиком, а не бегать за каждым ящиком отдельно?

В знакомом кабинете снова сидит та самая помощница судьи с роскошными формами.

— Опять вы?

— Соскучились?

— У меня работа.

— У меня тоже. Пытаюсь понять, можно ли одним махом тормознуть всё наследство.

Оказывается, нет.

Мне популярно объясняют, что пока запись о смерти действует, наследственное производство тоже идёт дальше.

С отдельным имуществом я ещё могу возиться сам: писать на склад, контрагенту, ещё куда-нибудь. Могу показывать экспертизу и просить ничего пока не трогать.

Кто-то согласится, кто-то нет. Суд это не волнует.

А вот остановить всё дело сразу сейчас не получится.

— То есть меня признают живым, и всё это разом останавливается? — уточняю я.

— Тогда меняется основание. Наследовать имущество живого человека нельзя, — отвечает красотка.

— Логично.

Забираю свои бумаги и выхожу в коридор.

И только там понимаю, что с дядей всё ещё веселее, чем казалось.

Наследственное дело появилось потому, что я умер. С этим понятно: признают живым — основание исчезнет.

Виталий Степанович работает совсем по другим бумагам. Он отдаёт распоряжения как мой менеджер.

Когда суд вернёт меня в живые, я просто перекрою ему возможность распоряжаться чем-то дальше.

Но останется всё, что он уже успел сделать.

И вот тут старое увольнение становится намного интереснее. Если докажу, что дядя получил документы ещё до моей смерти и прекрасно знал, что полномочий у него больше нет — можно будет отдельно разбираться с каждым его распоряжением за этот период.

Значит, подтверждение мне всё-таки нужно. И не для того, чтобы когда-нибудь снова его уволить.

Ну, зашибись.

Выхожу на крыльцо и сразу нарываюсь на журналистов. Их не так много, как в прошлый раз, но эти уже с конкретными вопросами.

— Гордей Романович, экспертиза подтвердила вашу личность. Почему семья продолжает оспаривать?

— Спросите у семьи, — пожимаю плечами я.

— Вы считаете, что родственники пытаются получить ваше имущество?

— Я считаю, что суд разберётся быстрее, чем я расскажу вам семейную сагу.

— А Виталий Степанович? Он до сих пор действует как ваш менеджер. Как это возможно, если вы говорите, что уволили его?

— Именно этот вопрос я и задаю в суде.

— Вы будете подавать против него иск?

— Всему своё время.

— Значит, конфликт есть?

— Без комментариев, — отвечаю я и ухожу, уже не слушая дальнейшие вопросы.

Хватит с них.

Спускаюсь по ступенькам и уже почти дохожу до угла, когда вижу знакомый красный силуэт.

Мой «корвет» стоит на том же месте, что и в прошлый раз. Только теперь на нём висит какая-то кошмарная светящаяся хрень вдоль порогов, и я честно пытаюсь понять, зачем этот колхоз.

Артём вылезает из машины с бумажным стаканом кофе.

— О, — говорит он. — Опять ты.

— Ты подсветку поставил?

— Круто же.

— Ты поставил эту ублюдскую подсветку на «корвет»?

— Тебе-то что?

— Это как надеть кроссовки со смокингом. Даже хуже, — морщусь я.

Артём делает вид, что не расслышал, и открывает дверь, чтобы забросить туда куртку.

Я подхожу ближе и указываю пальцем на светящуюся полосу.

— Сними эту хрень.

— С моей машины?

— Артём…

— Что Артём?

— Не надо колхозить чужую тачку.

— Она не чужая. Она моя!

— Ты вообще понимаешь, что это воровство? Тебя посадить могут.

— А ты докажи, — усмехается брат. — Что? Не можешь? Без бумажки ты какашка. Слышал такое?

— Тебе что, три?

— Всё, мне некогда.

Открываю дверь, ну не могу я смотреть на это.

— Не трогай, — рычит Артём.

Он резко дёргает её на себя и тут же захлопывает. Резко и явно хочет прищемить мне руку.

Ну а я делаю то, что за последние дни стало для меня рефлексом — применяю Движение. Только эта зараза сбоит, так что работаю на инстинктах.

Со скоростью молнии успеваю отдёрнуть руку.

— Ой, — говорит Артём. — Не заметил. А рефлексы у тебя, я смотрю, на месте.

— На месте. А что насчёт тебя?

— В смысле?

Вместо ответа прописываю братишке в зубы.

Несильно и без Движения. Обычный джеб.

Но Артём всё равно не успевает отреагировать.

Он роняет кофе и заваливается на капот машины. Трогает губу, видит кровь и орёт:

— Ты охренел⁈

— Да ладно тебе. Я же по-родственному.

— Ты меня ударил!

— Правда? Не заметил. Подсветку сними, — говорю я и ухожу.

Он ещё что-то орёт вслед, а потом садится в машину, заводит и уезжает. Подсветка при этом мигает так, что мне за него стыдно перед всей улицей. Шапито, а не машина.

Домой еду на электробусе и всю дорогу думаю об одном и том же.

Дома первым делом снова лезу в приборы.

Ситуация не изменилась. Отклик по-прежнему то есть, то запаздывает.

Пробую ещё раз подойти к упрямому участку — совсем аккуратно, только чтобы посмотреть.

Тот же результат.

Вздыхаю. Надо выспаться, я сегодня уже заманался с этим разбираться.

Вечером звонит Денис и, услышав мой голос, сразу спрашивает:

— Ты чего такой?

— Какой?

— Пришибленный.

— Работал много.

— Опять экспериментировал?

— Ага.

— Удачно?

— Вот и пытаюсь понять, насколько.

Денис ржёт.

— Гор, это самая тревожная фраза, которую я от тебя слышал!

— Ты просто мало со мной общался.