Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ), стр. 17

Первая группа — Тюрин, Кабаков и Митька — занимала боевой конец хода. В четыре тридцать они бросали две гранаты в пустую ячейку у гребня, потом били вкось, поверх бруствера. Не для боя — чтобы из жилого блиндажа послали человека проверить шум. По наблюдению, отправят одного, в худшем случае двоих: людей мало, а оголять оба блиндажа ради стрельбы у гребня они не станут.

Вторая группа — я, Дуров, Недоля и Синицын — ложилась у колена хода, в двадцати шагах от первой. Посыльного пропускаем к боевому блиндажу. Дуров идёт следом и берёт его. Синицын держит жилой поворот; если следом появляется второй, граната ложится за колено, чтобы земля отсекла осколки. Недоля смотрит дверь жилого блиндажа. Я держу боевой поворот.

Условились жёстко: если идут трое — не берём никого; если первая группа не начинает вовремя — лежим до пяти и уходим; выстрел у колена означает общий отход. Каждый повторил своё место и путь назад. Недоля повторил дважды, второй раз уже без подсказки.

— А если никто не пойдёт? — спросил Недоля.

— Ждём десять минут, уходим и придумываем другое.

Бартош слушал из своего угла.

— Хорошо придумано. Только в тесном месте человек дурной делается. И с пустыми руками кинется.

— Потому берёт Дуров.

Пошли в ночь на тридцать первое.

Мороз стоял такой, что снег под локтем не скрипел — взвизгивал. Шли долго, обходом, через знакомую по «сапогу» воронку, а от неё дальше влево, к соседнему немецкому ходу. Его борт с осени осыпался как раз у колена.

Легли в четыре. Начало у Тюрина было назначено по митькиным часам на четыре тридцать.

Синицын устроился у внутреннего края колена и положил гранату перед собой, под правую руку. Недоля лёг выше, откуда была видна дверь жилого блиндажа. Дуров остался рядом со мной. В темноте его выдавал только белый иней на плечах.

Из-за перегиба один раз звякнуло железо. Потом кто-то кашлянул в боевом блиндаже; кашель тут же оборвался. Тишина вернулась. Я считал минуты по ударам крови в затёкшей кисти, на десятке начинал заново.

В четыре тридцать у боевого блиндажа рвануло. Следом ударила вторая граната, и Кабаков повёл огонь поверх гребня.

Я начал считать секунды.

На девятой в ходе застучали шаги.

Шёл один, быстро, не пригибаясь. Подошвы стучали по мёрзлой земле деревом. Он прошёл в трёх шагах от нас. От шинели потянуло кислым угольным дымом. Решётка уже работала против своих.

Я тронул Дурова. Он ушёл вперёд. Синицын остался у колена с гранатой.

За поворотом шаги сбились. Раздался один глухой удар — спиной о стенку хода. Металл царапнул мёрзлую землю и затих. Дуров не окликнул: значит, первый был у него и выстрела не случилось.

Из жилого блиндажа второй полез поверху, через отвал, срезая колено хода. Недоля смотрел на дверь. Немец оказался слева, в шести шагах, и увидел его первым.

Он вскинул автомат. Короткая очередь взбила снег перед Недолей. Я развернул обрез и выстрелил; картечь ударила в отвал. Недоля перекатился, вскочил и врезался в немца всем телом. Они покатились по склону. Автомат ушёл в снег. Снизу донеслись сопение и мат сквозь зубы.

Я дотянулся до автомата, подтянул его за ремень и закинул ремень за плечо. Синицын поднял гранату, но бросать было некуда: Недоля сцепился с немцем у самого жилого поворота.

В жилом блиндаже стукнула дверь. Изнутри крикнули.

— Уходим! Дуров, взял?

— Взял! — донеслось из-за перегиба.

Дуров показался из-за колена спиной вперёд. Одной рукой он тащил пленного за ворот, другой держал его кисть вывернутой между лопаток. Автомат пленного уже висел у Дурова за плечом и бил магазином по стенке.

Недоля прижал своего коленом, намотал ему шинель на голову и потащил к отвалу. Потом заорал во всю глотку:

— Братцы, помогите! Тут их много! Заходи слева, слева заходи!

Из блиндажа ударили на голос — длинными, влево. Потом туда же ударили с гребня.

Пули резали край отвала над Недолей. Он сполз ниже, не выпуская пленного. Синицын выдернул обоих за воротники к нашему колену. Я шёл последним и ждал, что дверь распахнётся справа.

А мы ушли вправо.

Дверь не открылась. Через колено и осыпавшийся борт выбрались волоком: Дуров со своим пленным, Недоля со своим. За спиной две немецкие огневые точки ещё стреляли по пустому снегу слева.

До первой воронки шли на четвереньках. Один пленный пытался упираться, пока Дуров не ткнул его лицом в борозду от пули; после этого немец пополз сам. У знакомой воронки пленным связали руки за спиной и быстро обыскали: сняли нож и ракетницу, забрали документы и часы. Только после этого поднялись и пошли быстрее. Стрельба осталась за гребнем, потом оборвалась.

Тюрин, Кабаков и Митька отошли своим путём. На нашей стороне пересчитались: семеро вышли, семеро вернулись, двоих привели.

К себе пришли в седьмом часу, приволокли обоих и повалились у печки.

На усах у Кабакова висел лёд. Митька держал ладони над жестью, но пальцы не разгибались, и он грел их кулаками. Пленных посадили у противоположной стены, развели по углам и только тогда размотали шинель на голове одного. Он щурился от дыма; у второго из разбитой губы шла кровь.

Первым отдышался Синицын. Он оглядел пленных, потом Недолю, потом снова пленных.

— Заказ был на одного.

— Из штаба не вернут? — спросил Митька.

— Второго в опись впишем. «Сверх наряда, по инициативе».

У печки обыск повторили по одному. Синицын расстелил на ящике тряпицу и раскладывал всё рядами: два автомата, четыре магазина, нож, ракетницу без ракет, бинокль в треснувшем корпусе, документы и часы у одного. Часы он отложил, не глядя, по старому правилу. Ещё были рукавицы и запасные носки — шерстяные, домашние, вязаные не по-казённому.

Синицын записал мой расход: один картечный. К обрезу осталось сорок два.

Еды не было.

Ни сухаря, ни банки, ни крошки в швах карманов. У молодого в нагрудном кармане нашлась жестянка от леденцов — пустая, вылизанная изнутри, с прилипшей бумажкой. У второго — щепоть заварки в тряпице. И всё.

Синицын сел на корточки, посмотрел на раскладку и достал тетрадь.

— Ты чего пишешь? — спросил Митька.

— Чего нет. Раньше писал, чего есть. — Он послюнил карандаш. — «У обысканныхъ продуктовъ и табаку не обнаружено. Вторично».

Карандаш замер.

— В «сапоге» я ещё думал: одну позицию не успели накормить — случай. Теперь их двое, и оба с переднего края. Понимаешь, чего выходит?

— Понимаю.

— У них худо по-настоящему. На переднем крае уже в карманах пусто. — Синицын покрутил жестянку. — Я по складам всю жизнь ходил. Когда пусто на складе — ещё не беда. Беда, когда пусто в кармане у того, кто склад сторожит.

Опрос я вёл сам, обоих по очереди. Старший оказался унтер-офицером и разговаривал неохотно, но нужное сказал: в роте двадцать шесть человек на ногах; хлеба с восьмого декабря дают по сто граммов, на тридцать первое и первое обещали по двести. Кухни нет — варят в блиндажах сами, кто что достанет. Лошадей съели до праздника. Пятеро в роте уже не ходят, лежат.

Молодого спросил отдельно. Он дважды менял численность соседнего взвода и путался в запасе патронов, зато про хлеб, кухню и лежачих повторил то же самое. Цифры, которые совпали у обоих, Грачёв записал чернилами. Остальное оставил карандашом.

Про дымоходы я спросил отдельно. Унтер-офицер поморщился, ткнул пальцем в красные глаза: решётки приказали поставить по всему батальону, управились за три дня, теперь дым ест глаза.

— Чей приказ?

Имени он не знал: приказ по батальону.

Я больше не переспрашивал. Фамилии он не знал. Мне хватило почерка: лиловые листы без подписи, люди у пола, теперь решётки.

Карасёв пришёл за протоколом, прочёл звание старшего и впервые за утро перестал хмуриться. Обоих забрали в штаб. Синицын проводил взглядом тряпицу с трофеями, но спорить не стал: сперва допрос, потом имущество.

Под утро, когда пленных увели, я нашёл Недолю у выхода. Он сидел на ящике и чистил снегом шинель, на которой отпечаталась вся ночь.