Предвестник (ЛП), стр. 73

— Я помогаю тебе, — рычит он.

— Нихера, ты помогаешь только себе.

Плотная тишина повисает в комнате после того, как обвинение срывается с моих губ.

Инквизитор не двигается. Поэтому я понимаю, что я права. Когда он наконец заговаривает, слова даются ему с трудом.

— Но есть вещи, которых ты не понимаешь.

В этих словах кроется что-то острое, словно он все еще сдерживается. Он бросает взгляд на дверь. Я жду, что он попытается помочь мне понять. Но он этого не делает.

— Это не объяснение, — говорю я дрожащим голосом.

— Нет, — соглашается он. — Не объяснение.

Я швыряю письмо обратно в него.

— Ты просто невыносим.

Он сверлит меня взглядом, пока пергамент порхает к его ногам.

— Отлично. Я скажу это. Я хочу, чтобы ты была жива.

Я не знаю, что ответить.

Он снова опускается передо мной на колени, так близко, что я не могу отвести взгляд.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

В его словах есть нечто, что я не могу проигнорировать.

— И я хочу, чтобы ты перестала сбегать, пока это не будет стоить тебе всего. — Он крепко сжимает мои колени, как будто сам готов удерживать меня на месте, лишь бы не позволить этому случиться.

— Ты спрашивала, почему я не рассказал тебе о Дамалисе.

Сердце бешено колотится в груди, и я киваю.

— Ты рвалась поехать со мной.

Я моргаю.

— Я хотела помочь.

— Я не хотел, чтобы ты там была, — прямо отвечает он.

Его прямолинейность выбивает воздух из моих легких.

— Почему?

Он медлит.

— Потому что это был твой дом.

Дом.

Слово бьет больнее, чем я ожидала.

Дамалис проносится в мыслях нежеланными фрагментами. Поля и обветренные каменные стены. Смех Андри, эхом отдающийся от холмов. Кирен, гоняющийся вместе со мной за отбившейся коровой. Уверенность в том, что, как бы мало мы ни имели, тепло домашнего очага и моя семья будут всегда.

Потому что это был твой дом.

Будто больше этого места для меня не существует.

Будто я никогда не смогу туда вернуться.

— Не тебе это решать, — шепчу я, но уже знаю, что он прав.

Я не смогу вернуться. Только не после сегодняшней ночи.

— Не мне, — соглашается он. — Но я поклялся защищать тебя.

Я отворачиваюсь, часто моргая.

— Ты говоришь мне это сейчас, — произношу я, — Потому что… что? Чувствуешь себя виноватым?

— Потому что, если мы хотим выжить, — говорит он, и слово выжить неуютно оседает в моей груди, — Нам нужно научиться доверять друг другу.

— Если бы я доверяла тебе, может, я рассказала бы тебе о плане Кирена. Может, ты бы действительно мне помог. — Я позволяю правде повиснуть в воздухе, и он не перебивает. — Кирен был бы все еще жив. Я бы хотела…

Я замолкаю, но это признание кровоточит между нами.

Я жду, что он станет спорить. Будет говорить мне, что это не моя вина. Убеждать меня, что я не могла знать, как херово все закончится. Что мир жесток и несправедлив.

Вместо этого он чуть улыбается, и скользящая в этой улыбке печаль сокрушает меня.

— Ты всегда будешь жалеть, что не поступила иначе, — тихо говорит он. — Я жалею.

Уверенность в его голосе пробирает меня до костей.

И впервые я вижу его настоящего. За властностью, за броней, за тщательно выверенной сдержанностью. Там есть что-то древнее. Шрам, который вскрывали слишком часто, чтобы он когда-нибудь мог зажить нормально.

— Сколько? — я едва заставляю себя спросить.

На его лбу пролегает морщина.

— Сколько чего?

Я делаю глубокий вдох и выдавливаю из себя вопрос:

— Сколько людей ты потерял, прежде чем перестал жалеть?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит сквозь меня, словно этот вопрос перенес его куда-то еще. В другую жизнь. В очаге мягко трескается полено, и он вздрагивает.

— Слишком многих.

Не самый исчерпывающий ответ. И не самый полный.

Зато честный.

Я медленно киваю.

— Если я тебя о чем-то спрошу, — говорю я, тщательно подбирая слова, — Ты скажешь мне правду?

Он склоняет голову и медлит секунду.

— Смотря какой вопрос.

— Ну естественно, — ворчу я.

У него на все есть свои условия.

— Один вопрос. — Он поднимает руку, прежде чем я успеваю его задать, и добавляет: — Выбирай с умом. Больше на сегодня никаких ответов.

Я не могу его винить. Теперь, когда адреналин окончательно выгорел, в висках пульсирует боль, а ноги ноют. Эта ночь и так забрала слишком многое. Усталость давит со всех сторон, но я обдумываю его слова.

— Почему ты пошел за мной?

Вопрос, который крутится у меня в голове с тех пор, как я увидела его на той поляне.

Он бросает взгляд в окно, словно ищет ответ там.

— Ты оставила записку, — произносит он спустя мгновение.

Опять за свое.

— Это…

— …не ответ, — заканчивает он за меня. Он склоняет голову, словно соглашаясь. — Потому что я знаю, каково это — убегать.

Мысль о том, что Инквизитор от чего-то бежит, настолько немыслима, что я почти смеюсь.

— Потому что, — добавляет он, понизив голос так, будто делится секретом, — Я знаю, какова цена побега.

Эта цена уже выжжена внутри меня.

Прежде чем я успеваю спросить что-то еще, он выпрямляется.

— Тебе нужен отдых.

Время откровений подошло к концу.

Я откидываюсь на подушки; разочарование борется с облегчением. В конце концов побеждает усталость.

Я протягиваю ему книгу.

Но он ее не берет.

— Оставь себе, — говорит он. — Ты заслужила ответы, которые в ней скрыты.

Инквизитор поворачивается к двери и хочет приглушить свет.

— Подожди. — Слово срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить. — Оставь свет. Я не хочу оставаться в темноте.

Он кивает, не оглядываясь на меня. Но его рука вцепляется в дверной косяк, костяшки пальцев белеют. Он переминается с ноги на ногу, и мне кажется, что он сейчас обернется. Но он этого не делает.

— Постарайся уснуть, — произносит он. — Твоим ранам нужно время, чтобы зажить.

После его ухода еще долго я пялюсь на закрытую дверь. Без него комната кажется слишком пустой, а сон слишком далеким.

Мой взгляд падает на книгу, лежащую возле моего бедра. Не знаю, хочу ли я получить спрятанные в ней ответы, но я не могу продолжать убегать. От правды. От самой себя.

От него.

Но когда я раскрываю ее, то обнаруживаю, что чернила выцвели от времени, а на всех полях теснятся плотные пометки. Но проблема не в этом. Я перелистываю страницу. Затем еще одну.

Вся книга написана на древнем языке.

Ну просто охеренно.

Вот они, ответы, которые я заслужила.

Прямо как его доверие.

Он не даст мне ни того, ни другого, пока я не докажу, чего стою.

Даже если я уже держу в руках его самую страшную тайну.

Это тяжелое понимание обрывает последнюю хрупкую нить, на которой я еще держалась. Слезы льются тяжело. Быстро. Они вырываются из меня так, словно мое горе просрочено, и они явились забрать те жалкие остатки меня, что еще сохранились. Я сворачиваюсь калачиком, позволяя книге упасть на пол. Я не в силах ее поднять. Не в силах встретиться с правдой, которую даже книга, похоже, твердо намерена мне показать.

Я позволила этому случиться.

Не только сегодня ночью.

В Уинтуре. Во дворце. Каждый раз, когда кто-то другой заслонял меня собой, потому что сама я не могла постоять за себя.

Кирен поплатился за это.

Как и Инквизитор.

Я больше этого не допущу.

Больше никто не прольет за меня кровь.

Слезы не останавливаются. Может быть, я этого и не хочу. Может быть, они ключ к моему воскрешению. Поэтому я отдаюсь им, пока не подкрадывается истощение, размывая ночь, делая её очертания мягче и утягивая меня в пространство между явью и снами. Я позволяю ему забрать меня. Но вопрос, который мне следовало задать Инквизитору, преследует меня и там.

Когда он нашел мою записку, зачем он заходил ко мне в спальню после полуночи?