Предвестник (ЛП), стр. 125

Навстречу нам бегут новобранцы. Мы останавливаемся возле них только затем, чтобы Инквизитор направил их к телу в лесу. Затем идем дальше, к коттеджу, где мой брат как раз дает брату и сестре противоядие и объясняет, что его невеста оказалась наемной убийцей.

Все кончено.

На данный момент.

Я прижимаю щенка к груди; его шерстка мягко щекочет кожу.

— Я хочу поехать домой, — говорю я Инквизитору.

Он кивает. Не спрашивая, какой именно дом я имею в виду.

Он уже знает.

ГЛАВА 38

Щенок не шевелился целый час. С тех пор, как мы пронесли его через потерну в Мирадорес, покинув мою потрясенную семью.

Он наконец-то уснул, свернувшись тугим полумесяцем в ногах на кровати Инквизитора. Его нос спрятан под лапой, а крошечные костяные бугорки рожек на голове ловят свет лампы. Время от времени его лапа дергается.

Это самое умиротворяющее зрелище, что я видела за последние месяцы.

Леноре хватило одного взгляда на нас, когда мы вышли из потерны: волчонок у меня на руках и кровь на одежде Инквизитора. Не проронив не слова она просто пошла на кухню, поставила чайник, налила в блюдце сливок, поставила на пол и отправилась искать старые полотенца. Вернулась она уже с банкой мази, отмеченной печатью Леонтии, и невозмутимым лицом женщины, видавшей дерьмо и похуже.

Сейчас мы в моей комнате, рукава Инквизитора закатаны до локтей, волосы выбились из кожаного шнурка, а на его рубашке чужая кровь. Он выглядит так, будто его протащили через все семь кругов ада, но пялится на мое запястье так, словно оно нанесло ему личное оскорбление.

— Хватит хмуриться, — говорю я. — Он едва до меня дотронулся.

— Он тебя порезал.

— Совсем чуть-чуть.

Он поднимает на меня свой фирменный хмурый взгляд.

И неважно, что он вырезал сердце моему несостоявшемуся убийце. Часть его все еще там, в лесу, где я чуть не погибла. Учитывая, что я оставила там изрядную долю своей гордости, я его понимаю.

Моя одежда испачкана листьями, засохшей кровью, ткань в пятнах от ледяной магии Стефана и восстановлению не подлежит. Кажется, Инквизитор даже не отвлекается на тонкую сорочку, в которую я переоделась, как только мы остались одни. Обычно ее прозрачность его весьма вдохновляет. Но сейчас он не сказал ни единой пошлости. На самом деле, он так старательно приличный, что мне даже немного обидно.

Он полощет тряпку в тазу и начинает методично подниматься по моему предплечью, изучая на свету каждую рану, прежде чем очистить ее. Я лишь слегка потрепана. Тонкая царапина там, где меня зацепила ежевика. Небольшой синяк на внутренней стороне локтя, где сомкнулась хватка стражника. Красный след на горле, о котором я отказываюсь думать.

Ощущение заморозки от руки Стефана прошло. Почти. Осталось только легкое ощущение холода.

— Подними подбородок.

Я повинуюсь, но когда теплая влажная ткань касается следа на моем горле, на глаза наворачиваются слезы. Я держу их открытыми, уставившись в потолок в надежде, что он не заметит. И честно говоря, эта боль — ничто по сравнению со страхом, который снова медленно прокрадывается в мои мысли.

— Сегодня ночью я почувствовала что-то… что-то темное, — шепчу я. — Кажется, это была магия.

Какое-то время он молчит, выжимая тряпку. Когда, наконец, он зачерпывает пальцами мазь и начинает втирать ее в рану, его прикосновения настолько нежные, что я их почти не чувствую.

— Я сообщил королеве, что ты ранена, и мы нанесем ей визит, когда тебе станет лучше, — говорит он наконец, меняя тему.

И кто теперь избегает разговора о моей судьбе?

Я закатываю глаза.

— Что они сделают, когда я обрету свою магию?

Он качает головой и снова берется за мазь.

— Нихуя они не сделают.

— Но я из ордена Равенелла. Хоть ты — то меня не боишься?

Ему должно быть страшно. Он делит со мной постель.

Инквизитор берет меня за руку и сжимает ее.

— Только не тебя. Никогда, — говорит он так, словно чувствует, что именно на этот вопрос мне действительно нужен ответ. — А покровитель Велезонта боится твоих сил только потому, что не может тебя контролировать.

Власть ненавидит то, что не может контролировать.

Воспоминание всплывает в памяти. Эдриан говорил это раньше, но это остается правдой и сейчас.

— Но, Арден, ты всегда знала, кто ты такая. С самой первой ночи нашей встречи. Никто никогда не мог тебя контролировать, — напоминает он. — Магия уж точно не сможет.

Эти слова исцеляют то, до чего мазь добраться не в силах.

— Замораживать людей — тупая сила, — бормочу я, пытаясь разрядить обстановку. — Я просто оттаю.

— Только не в том случае, если бы он держал тебя на месте достаточно долго, чтобы получить желаемое. — Он тяжело вздыхает.

Мое сердце.

Инквизитор не торопится, обрабатывая мои раны. Наконец он отставляет мазь и берет мою руку. Переворачивает ее, проводя большим пальцем по внутренней стороне запястья, там, где рудимент оставил бледный синеватый синяк.

— Скажи мне, если рука начнет неметь, — произносит он.

— Скажу.

Я никогда не видела его таким потерянным, даже немного напуганным. Даже после той ночи в доках он оставался спокоен.

— Я серьезно, Арден.

Я свободной рукой черчу крест на сердце.

— Обещаю.

Он отпускает мою руку и закручивает крышку на банке.

— Ты неплохо со всем этим справляешься, — осторожно замечает он.

Я пожимаю плечами; у меня нет сил об этом говорить.

— Мне вообще не понравилась Лорел.

Теперь у меня есть повод ее ненавидеть.

— Завтра я предъявлю ей обвинения, — обещает он.

— А покровитель Велезонта?

— Мы заблокируем все потерны в Веннаро. Перекроем ему доступ. Но я не могу ничего с ним сделать. Он слишком умен, чтобы марать руки. — Он говорит это так, будто слова отдают гнилью.

Естественно, такие, как он, заставляют других делать за них всю грязную работу. А если те попадаются, они могут откупиться.

— Он ее защитит.

— Сомневаюсь, — к моему удивлению, отвечает Инквизитор. — Он не защищает своих людей. Он их использует.

Волчонок тихо посапывает во сне и переворачивается так, что его пузико смотрит вверх, а поджатые лапки подняты к потолку.

— Как мы его назовем? — спрашиваю я, отчаянно нуждаясь в том, чтобы отвлечься.

Инквизитор замирает.

— Прости, что?

— Ему нужно имя.

Инквизитор пялится на меня так, будто сейчас полезет проверять мою голову на предмет травм.

— Не нужно.

— Имя нужно всем, — говорю я. А потом добавляю: — Мы не сможем приучить его к дому без имени.

— Арден.

— Что? Он не может вечно оставаться просто «щенком».

— Имена дают питомцам, — указывает он.

— Вот именно.

Лицо Инквизитора принимает то самое выражение, которое появляется у него за секунду до того, как он скажет мне то, что мне ни хуя не понравится.

Поэтому я его опережаю.

— Он остается с нами.

— Арден.

— Инквизитор, — повторяю я тем же раздраженным тоном.

— Рогатые волки вырастают размером с пони. Он не может жить в доме.

Но я не брошу этого волчонка. Ни за что. Я дала обещание.

— К счастью, Мирадорес достаточно велик, чтобы тут могла прокатиться даже карета с лошадьми.

Инквизитор потирает переносицу. А затем на мгновение опускает голову. Его плечи чуть подрагивают, и через секунду до меня доходит, что он тихо смеется.

Не думаю, что надо мной. Скорее над ситуацией. Над собственной жизнью. Над тем фактом, что сейчас полночь, он все еще с ног до головы залит кровью, а мы спорим о том, получит ли опасный хищник привилегию жить в доме.

От того, как он смеется, у меня перехватывает дыхание.

Волк абсолютно точно остается.

К тому моменту, как он выпрямляется, он снова собран, но в глазах пляшут смешинки.