Оборотни во власти. Они убили Советскую страну, стр. 11

— О, подобных демаршей много у него будет впереди! Да какого масштаба… Хотя победы-то нередко получа лись сомнительные, но свою выгоду он всё равно старался извлечь.

— По-моему, уже тогда, будучи школьником, он впервые ощутил влияние известности и сладость её. Одновременно поняв, что заполучить это можно не только добросовестным выполнением возложенных обязанностей (путь долгий и не всегда гарантирующий успех), но и созданием громкой конфликтной ситуации.

— Продуманной и рассчитанной?

— Естественно. Тут можно выдвинуть определённые претензии, пойти на ссору с оппонентом, но обязательно надо показать своё превосходство, продемонстрировать свою исключительность. Желательно при максимально широкой информированности об этом.

— Понятно, иначе нет смысла стараться.

— Вот это стало правилом всей последующей его жизни: «Надо требовать, качать права, и ты выиграешь». Так он поступал в студенческие годы, а уж когда после окончания политехнического института получил в своё распоряжение людей на стройках, его властные амбиции взыграли вовсю.

Довольно скоро он прославился такой «требовательностью», которая сродни хамству. Дошло до того, что его привлекли к партийной ответственности: был объявлен выговор. Грозило более суровое наказание, но тогда спас уже упоминавшийся первый секретарь обкома партии Я. П. Рябов. Ему Ельцин, покаявшись, клятвенно обещал исправиться.

— Исправился?

— Если и да, то ненадолго. А когда сам стал первым секретарём обкома, его «фирменный стиль» перешёл и на этот уровень.

— Стиль хамства?

— Вполне можно так сказать. А я излюбленные методы его руководства называю показной расправой под ширмой «принципиальности». На самом деле это была никакая не принципиальность, а разнузданная капризность упоённого властью начальника. Он нещадно и «красочно», именно напоказ, расправлялся с руководителями городов и районов, которые почему-то пришлись ему не по нраву. Почему — он, наверное, не всегда и сам отдавал себе отчёт.

— Знаете, уму непостижимо, что вот такой сугубо авторитарный тип через некоторое время станет для многих «вождём борьбы за демократию», прямо-таки олицетворённым знаменем этой борьбы. Немыслимое сочетание, разве не так?

— Действительно, большего антидемократа трудно было вообразить. Это он особенно наглядно продемонстрировал, вознёсшись на должность первого секретаря Московского горкома КПСС. За короткий срок снял с работы почти всех первых секретарей райкомов города. Причём не просто снял, а с изощрёнными издевательствами. Некоторых довёл до инвалидности, а первого секретаря Киевского райкома партии А. В. Коровицы-на даже до самоубийства.

— Для этого очень сильно надо было постараться…

— Ещё бы! Он и старался, идя напролом. Расправа как метод работы осуществлялась постоянными разносами и оскорблениями, показательными наказаниями тех, кто по каким-то причинам не угодил или возражал ему.

Статистика складывалась буквально погромная, но он этого и хотел. Выступая перед пропагандистами 25 сентября 1987 года (с прихода его на должность прошло лишь немногим больше полутора лет!), Ельцин хвастался учинённым погромом.

В самом деле, к этому времени он обновил 40 процентов городского руководства!

— Круто, как сказали бы сегодня.

— Да уж, вот так. В аппарате МГК была сменена почти половина работников, в Моссовете — до 80 процентов, в хозяйственных организациях города, по районам — от 20 процентов до тех же 80.

— У читателей наверняка возникнет вопрос: а почему и зачем он это делал? Сказался по инерции уже сложившийся его стиль?

— Это само собой. Но не только. Главное в том, что махровый карьерист Ельцин лез из кожи вон, чтобы угодить оказавшемуся его начальником Горбачёву.

Собственно, Горбачёв по соответствующим советам не случайно определил его на Московский горком. Руководил им до этого горбачёвский соперник на пост генсека — Виктор Гришин, и теперь из него лепился образ «самого застойного» регионального руководителя. Стало быть, какая основная задача у сменщика Гришина? Устроить демонстративный разгон его «команды».

— Ельцин это хорошо понял?

— Странно было бы не понять. Да я уверен, что в какой-то форме дошло до него и прямое горбачёвское указание на сей счёт. В любом случае, было такое указание или нет, карьеристский нюх Ельцина не подвёл. Подтверждением верности начатого им в столице «кадрового курса» становится выдвижение в феврале 1986 года первого секретаря Московского горкома кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.

— Приятный знак, так ведь?

— Ну да. Но не забудем, что его предшественник был членом Политбюро, и нет сомнений, что Ельцин думал о том же. Да вообще, о гораздо большем для себя он думал, а ситуация в стране и партии, то есть объявленная «перестройка», усиливала надежду и разжигала внутренний карьеристский огонь.

— Я тоже так считаю. Вот после избрания Гор бачёва Генеральным секретарём ЦК КПСС Ельцина в апреле 1985-го переводят из Свердловска в Москву. Казалось бы, радоваться надо. Но я уверен, что предложенную ему должность в ЦК — заведующего отделом строительства — он воспринял поначалу с недовольством, а согласился на неё лишь как на весьма временную.

— Потому уже в июне 1985 года его возводят в ранг секретаря ЦК. Правда, опять по строительству. И это в то время, когда Горбачёв из Ставрополя, такой же по предыдущему партийному рангу, как он, поставлен во главе всей партии, всей страны. «Какой-то Горбачёв, — неоднократно заявлял Ельцин в узком кругу. — Да я руководил областью в десятки раз мощнее, мно-гопрофильнее и важнее!»

— Думаю, в то время несомненно это стало доминантой ельцинской психологии. Как раз тогда, буквально через несколько дней после перевода его в Москву, состоялся у меня очень памятный телефонный разговор. Надо сказать, к тому моменту у нас в «Правде» была подготовлена беседа с Ельциным, для чего в Свердловск специально выезжал наш корреспондент Анатолий Золин. Но это была беседа с первым секретарём обкома о делах в области, а Ельцин-то оказался уже на другом месте. И вот как редактор «Правды» по отделу партийной жизни и член редколлегии звоню ему, чтобы объясниться.

— А не забыли поздравить его с должностным повышением?

— Как же, начал с этого.

— И что?

— Если бы вы слышали, в каком тоне последовала вдруг ответная реакция. Изъявление раздражения и недовольства! Дескать, повышением он происшедшее не считает. Когда же, извиняясь, я стал объяснять ему, что подготовленную беседу мы напечатать не сможем по причине перемещения его на другую должность, он и вовсе взорвался. Кричал, требовал, угрожал…

— То есть суть его вам раскрылась?

— Знаете, я думал не только о стиле ельцинского руководства, про который кое-что уже слышал. Поразила меня мелочность его. Ведь скандал такого накала он закатил только из-за того, что не будет опубликован один его разговор с журналистом.

— Э-э, вы недооцениваете, что значило для карьериста лишний раз появиться в главной газете страны. Очень весомый вклад в престижную репутацию «наверху»! А Ельцин же этим постоянно был озабочен. Приведу некоторые существенные штрихи из периода его становления.

Например, чутко понимая значение идеологии в советском обществе, он, ещё будучи студентом, овладевавшим строительной специальностью, постарался заявить о себе как о некоем уникальном, особом человеке в смысле интереса к марксистско-ленинскому учению. Согласно воспоминаниям однокашников, купил себе Собрание сочинений В. И. Ленина и таскал отдельные тома его по учебным корпусам и общежитию.

— Демонстрировал себя как необыкновенно глубокого ленинца?

— Конечно. И перед товарищами, и особенно перед преподавателями, руководством института. На семинарах и конференциях по общественным наукам вёл себя повышенно шумно, а если вступал с кем-нибудь в дискуссию, то пренебрегал корректностью и даже нормами приличия. Эдакий рьяный борец за истину…