Всё как всегда, стр. 6

Она чувствовала губами прядки его волос. Иногда у нее возникало яростное, инстинктивное желание его съесть.

– Сынок, родной мой, ты – мамино счастье, такое счастье.

Потом они ехали на машине в «Светлые улыбки», и Бен пересказывал ей свой сон про то, как некое существо, которое он называл «один Нокий Бигль», играло на детской площадке; герои снов Бена редко поддавались чему-либо, кроме течения времени: они лишь весело перемещались из одного места в другое. По большей части сны Бена оказывались именно такими: в высшей степени образными, нестрашными, в них все просто кружилось, а время шло.

– У нашего сына волк волка никогда не съест, – как-то раз в шутку сказала она Марку.

– А у мамы? – вклинился Бен. – Мы хотели волка приласкать, но не приласкали.

– Действительно, не приласкали! – согласилась она; ее притворная жизнерадостность граничила с манией.

Разговор прошел мимо нее. Сама она загадывала не далее чем на десять минут вперед, когда можно будет вырулить на скоростную магистраль и Replacements так грянут в ее дорогой аудиосистеме, что задрожит руль, хотя она знала, что ей будет не хватать присутствия Бена на заднем сиденье. Родительство требовало постоянного насилия над собой, нахождения вместе и врозь одновременно. Иногда ей снилась насильственная смерть: вот ее «субару» раздавлен полуприцепом; вот купание в озере Мичиган заканчивается медленным скольжением вниз, и ноги ее опускаются на холодное илистое дно в самой глубокой точке. И, припоминая это, она успокаивалась, поскольку ничто не вечно под луной и даже однообразные тиски ее существования могут быть разрушены вмешательством природы или обстоятельств.

Остановившись на светофоре, она поняла, что плачет. И пугали ее не столько сами слезы – в последнее время глаза у нее оказывались на мокром месте не реже, чем оставались сухими, – сколько то обстоятельство, что сама она этого даже не замечала, продолжала заниматься привычными делами, а рутинная печаль просто стремилась наружу, едва уловимая, как дыхание.

– Ты же не грустишь? – уточнил Бен.

Дети поражали ее своей ошеломительной смесью остроумия и наивности.

– Мама в полном порядке, милый, – ответила она, прикрывшись извечным родительским заслоном третьего лица.

У нее никогда не находилось должного набора инструментов, но раньше это не имело значения, а теперь требовались другие.

Одиночество материнства; смертельная скука повседневности. Вокруг нее было столько жизни, исходившей от этого наэлектризованного человечка, созданного ею на пару с ласковым, трудолюбивым мужем, более приспособленным, чем она, к обыденным превратностям жизни, но ее постоянно преследовала одна и та же мысль: вот бы побыть одной. Жизнь, ею созданная, жила сама по себе, а ей не давала покоя одна и та же мечта: вот бы Бена тут не было, вот бы он очутился в другом месте, в каком-нибудь из тех немногих мест, куда не возбраняется отправлять своих детей: допустим, на детском празднике, где он, сидя на бревне рядом с чьей-нибудь матерью, кормил бы с ней вместе муравьишек и чтобы та, образцовая мать, ликовала, а не содрогалась от его восторженных криков. Сколько же требуется энергии (иногда она представляла свое нутро в виде медленно разряжающейся батарейки, кислотно-щелочного шипения, разъедающего все органы), сколько же требуется усилий, чтобы привести свой голос к тому регистру, который он бы узнал.

Джулия включила стереосистему: под мелодию «No Sleep Till Brooklyn» [2] она учила Бена ритмично трясти головой, но сейчас он, неподвижный и спокойный, только смотрел на нее в зеркало заднего вида. Ее сын не был типичным ребенком, этаким пухленьким херувимом, каких она рисовала себе во время беременности: они вереницей являлись ей во сне – упитанные, жизнерадостные дети, сговорчивые пончики, маленькие шутники в ползунках, сеющие радость. Но Бен был крошечным и хрупким, настолько серьезным, что она частенько задумывалась, комфортно ли ему в этой жизни. Он отличался проницательным, взрослым взглядом и медитативно-монашескими периодами молчания. От этого она нервничала, но сейчас заставила себя сосредоточиться на дороге.

Когда она свернула в «карман» для высадки детей, дышать стало легче: оттуда до одиночества было совсем близко – рукой подать. Но стоило Меган, сотруднице «Светлых улыбок», распахнуть заднюю дверцу, чтобы извлечь Бена из автокресла, как тот заорал. Бен не был крикуном: покладистый и тихий, Бен в любых обстоятельствах тонко чувствовал, когда его матери требовалось побыть одной, и почти никогда не скандалил.

– Солнышко, – начала она.

Время, проведенное им в детском саду, пролетало для нее незаметно. Она могла отсутствовать совсем недолго, успевала лишь выкурить несколько сигарет. Подняв глаза на Меган, извиняющуюся молодую брюнетку в жилете фирмы «Патагония», она с усилием изобразила улыбку измученной матери.

– Солнышко, пора в садик.

– Нет, – отрезал Бен.

– Милый, позволь Меган отстегнуть ремень, чтобы ты мог пойти в группу, – тебе предстоит замечательный денек.

Трудно было поверить, что дети ведутся на такую чушь. В расписании на сегодня для группы Бена значились такие пункты, как «Боулинг (имитация с использованием туал. бум.)» и «На букву O: Охота за микробами»; на полдник планировался один органический хлебец «Грэхем». Вряд ли такое могло кого-нибудь воодушевить.

Тем не менее он всякий раз подчинялся. Всякий раз с готовностью целовал ее перед расставанием и возвращался к ней во второй половине дня, сонный и гордый, демонстрируя игровые рулоны туалетной бумаги и фигурки неведомых существ, изготовленных из ватных палочек.

– Нет, – сдержанно и веско повторил Бен, с жуткой точностью копируя Марка.

Джулия умоляюще посмотрела на Меган, которой в «Светлых улыбках» не приплачивали за то, чтобы ублажать бесцеремонных, состоятельных мамочек или, еще того хуже, искать подходы к самой нелюдимой из всех родительниц. Боже милостивый.

– Наверное, сегодня вам стоит проводить его без посторонней помощи, – пожала плечами Меган и, не дожидаясь ответа, захлопнула дверцу, чтобы перейти к следующей машине.

Джулия проехала полквартала до стоянки, припарковалась и повернулась лицом к Бену.

– Хочешь, мама сама проводит тебя в группу, бельчонок? – предложила она.

Ее, кстати, озадачивало и то, что Бен раньше всегда попадался на эту удочку – фальшиво-оживленный тон и надуманный выбор ласкательных словечек. «Давай-ка искупаемся, а, леденец мой сладенький?» Она никогда не провожала сына в группу. И вообще любой ценой избегала приближаться к фасаду «Светлых улыбок». Обычно она, как форель, выскальзывала с парковки, борясь с потоком встречных автомобилей, чтобы забрать своего ребенка и при этом ни с кем – или почти ни с кем – не общаться. С тоской глядя на внушительное здание, она – мать-отшельница – убеждалась, что не вынесет неизбежного злорадства других родителей, когда потащит к дверям своего зареванного, упирающегося сына. Когда чей-нибудь ребенок капризничал или закатывал истерику, это привлекало всеобщее внимание: на него таращились со всех сторон, но исподволь, со смесью превосходства и вуайеризма, как бывает в метро, когда у незнакомки случается припадок: «Слава богу, это не я», и тут же: «Ничего себе! Что, интересно, она еще выкинет?»

Из зеркала заднего вида ее сверлил непреклонным взглядом сын.

– Нет.

– Ну пожалуйста, Бенджи, – взмолилась она. – Маме нужно успеть в несколько мест.

«Маме сегодня нужно побыть одной, иначе она, не ровен час, совершит самосожжение».

– Нет, – повторил он, и Джулия опустила голову на руль, нагретый солнцем.

– Очень тебя прошу, – выговорила она. – Извини, Бен, милый, прости, пожалуйста, что я такая; мне просто нужно чуть-чуть побыть одной.

Она вновь расплакалась, а следом – и Бен; уж очень это было тревожно: плач донельзя опечаленной взрослой женщины, а не задерганного ребенка.