Всё как всегда, стр. 10

– Ты не оставляешь нам никаких секретов.

– С днем рождения, – говорит она ему позже, когда оба уже засыпают, а шарфы, заново сложенные в аккуратные прямоугольники, отдыхают у нее на прикроватном столике.

– Спасибо тебе, – говорит он ей в волосы, и она, невинно прильнув к нему, выгибается креветкой.

Ей не хочется вспоминать о Натаниэле; с тех пор как все закончилось, она ни разу не размышляла о Натаниэле преднамеренно, однако порой он все же всплывает в памяти. Запах лаванды и пота от простыней в его доме, перестроенном из каретного сарая, и ощущение от его смеха у нее между ног. Вот и сейчас в голове у нее звучит его голос: «Джулия, Джулия, Джулия».

– Джулия, – шепчет Марк, и это слово согревает ей шею.

– Мм? – Она теснее прижимается к нему и чувствует сонливость в его конечностях.

По прошествии столь долгого срока ему уже нет нужды проговаривать это вслух – что он ее любит.

4

Хелен Руссо прежде подвизалась экскурсоводом-волонтером в ботаническом саду, носила задорный конский хвост и была столь умопомрачительно мила с Беном – объясняла ему разницу между видами кактусов, позволяла кормить из рук ранней зеленью игуану-носорога, – что Джулия даже прослезилась среди многолетних травянистых растений.

– Извините, – сказала она, перехватив взгляд Хелен. – Все в порядке.

– Позволю себе усомниться, – проговорила Хелен, извлекая из кармана шелковый шарфик с набивным рисунком, – в достоверности этого утверждения.

Она вытянула руку с шарфиком, и Джулия смутилась, но взяла его с тихим смешком, бездумно промокнула глаза и в тот же миг распознала на ощупь дороговизну ткани. Рука ее инстинктивно дернулась, будто только что размазала по лицу чернила. При ближайшем рассмотрении шарфик оказался изделием – очевидно, винтажным – от «Эрме», из яркого шелка цвета морской волны, испещренного племенными тотемами, на вид смутно непристойными.

– Что я наделала, – вырвалось у нее, но Хелен отмахнулась и только уточнила:

– Расспросы не возбраняются?

Джулия затруднилась с ответом. Нет-нет, ничуть, спрашивайте сколько угодно; я просто коза драная. Наверное, время от времени разумно было приоткрывать эту истину, вытаскивать ее на свет. Бен, забыв обо всем, сидел на корточках перед террариумом, прослеживая пальчиком медленный путь игуаны, но не касаясь при этом стекла, потому что в свои три года он каким-то образом нашел верный способ взаимодействия с миром; он автономно учился функционировать как положено человеку, хотя матерью его была Джулия, а ботанический сад оказался уже третьим местом, которое они тогда посетили в безумной веренице перемещений, вдоволь полазав по китовому фонтану в парке и навестив Капитана и Тенниллу, пару (вероятно, кровосмесительную) библиотечных хомячков, но при этом убили время только до половины одиннадцатого утра, и мысль о том, что впереди ждет еще целый день, буквально доводила Джулию до дурноты… но при всем том Бен проявлял любознательность и благородство, а она до того вымоталась, что готова была попросить разрешения у Хелен (после шести секунд знакомства) положить голову ей на колени, чтобы пару минут отдохнуть. У Хелен – она была в широких льняных брюках, эргономичных босоножках и больших круглых солнцезащитных очках, сдерживающих пряди конского хвоста с проблесками седины, – оказались такие материнские колени вкупе с материнской аурой, что к ней так и хотелось прислониться всей своей тяжестью, чтобы найти какую-никакую опору.

– Лапушка? – окликнула Хелен.

Разумеется, она была из тех женщин, которые запросто обращаются к незнакомцам со словами материнской ласки. А Джулия даже в окружении малолетних друзей Бена чувствовала себя скованно и неловко, величая их полными именами («Доброе утро, Эйва Р.»; «У тебя чудесный рюкзачок, Эванджелина; новый?»), как будто они – ее начальство или высокие гости, ожидающие, чтобы за очень краткий отрезок времени на них произвели впечатление.

– Обычно я не такая, – сказала Джулия, опустив уточнение: «на людях». – Я не… – С легким смешком она попыталась взять более непринужденный тон, чтобы казаться не столько придурочной, сколько загадочно-озабоченной. – В последние дни я не высыпаюсь, и это просто… это всего лишь один из тех… из тех…

– Один из тех, – с дружеской непринужденностью подхватила Хелен, поглаживая ее по руке. – Я их прекрасно помню.

Стоя с Хелен плечом к плечу, они тогда смотрели на Бена, как на рекламно-информационный ролик – с универсальной позиции незнакомых родителей, наблюдающих за детской игрой в футбол.

– В этом возрасте они просто прелесть, правда? – сказала Хелен и тяжело опустилась на одно колено рядом с Беном. – Этой девушке под сорок лет, – сообщила она ему, жестом указывая на игуану, и он заморгал, нервно и благоговейно глядя на случайную знакомую. – Наверняка больше, чем твоей маме. – Подняв глаза на Джулию, она подмигнула, и Джулия испытала какое-то возбуждение, не сексуальное, нет, но и не явно асексуальное, своего рода пробуждение; она не могла вспомнить, когда в последний раз ей кто-нибудь подмигивал. Ее захлестнуло какое-то заговорщическое тепло.

– По слухам, их долголетие обусловлено трезвым образом жизни и почти полным отказом от мяса. Я бы охотно согласилась по крайней мере на половину таких условий.

Она снова посмотрела на Джулию, и Джулия, условно говоря, посмеялась, но тут прибежал еще один ребенок, который локтем отодвинул Бена в сторону и наотмашь ударил раскрытой ладонью по стеклу. От неожиданности Бен вскочил и, попятившись к Джулии, прижался к ее ногам; хотя она и порадовалась, что он опять при ней, в непосредственной близости, у нее подступили слезы: ее малыш уже смирился с тем, что всегда будет пасовать перед хулиганами.

– Почему у нее такая огромная башка? – спросил ребенок, и Хелен, не моргнув глазом, ответила:

– То же самое можно спросить о тебе.

Мальчонка поднял на нее удивленный взгляд.

– Стекло не тронь, пожалуйста, – продолжала Хелен. – До тебя кое-кто другой спокойно дожидался своей очереди.

Она протянула руку Бену, который посмотрел на Джулию, ища разрешения, а потом сделал неуверенный шажок вперед, взял Хелен за руку и вернулся на свое законное место перед одиночкой-игуаной.

– Как я уже говорила, – понизив голос, Хелен обратилась к Бену, словно к старинному приятелю, – игуаны, ко всему прочему, невероятно живучи: такая может целиком лишиться хвоста, и он отрастет заново, хотя это не причина для того, чтобы им почем зря досаждали пещерные человечки.

Джулия наблюдала (Хелен безмятежно делилась поэтическими домыслами о том, как игуаны выживают после падения с огромной высоты), одновременно смущаясь и успокаиваясь. Ведь это она должна была бы вести сына сквозь жизненные препятствия, излагая ему околонаучные факты с метафорическим подтекстом, который способствует развитию навыков самопомощи, необходимых для психологической устойчивости вкупе с личностным ростом; но она была благодарна судьбе, что в данный момент от нее этого не требуется, безмерно благодарна, что может, оставаясь в стороне, смотреть, как это делает за нее кто-то другой.

– Вы так с ним терпеливы, – сказала она, когда Хелен выпрямилась в полный рост.

– Натренировалась. Пятерых подняла, – ответила Хелен.

По мнению Джулии – сущий кошмар.

– Ого, ничего себе.

– Теперь, конечно, все выросли: зрелые мужчины, так сказать, и никакого терпения с ними не хватает – с каждым по-своему. Ваш-то на вид умница.

– Это так, – подтвердила она, но тут же занервничала и оговорилась: – То есть не стану похваляться, что его вот-вот пригласят на работу в «Майкрософт», но он… да, по развитию… ну, вы понимаете, на уровне.

Ее бросило в краску. Она просто не хотела уподобляться вьющимся вокруг «Светлых улыбок» мамочкам, которые не упускают случая подчеркнуть, что их отпрыски накоротке с виолончелями вдвое больше их самих и свободно общаются с кассиром-сомалийцем в ближайшем супермаркете.