Без твоей любви этот мир не для меня (СИ), стр. 36
…Платон родился. Савва держит его на руках, и слёзы текут по его щекам. Я вижу, как муж плачет. «Спасибо тебе, Маринка, за сына», — шепчет. А потом идёт покупать шампанское и цветы, и возвращается с огромным букетом и игрушечным мишкой. Мишка до сих пор стоит на полке в детской, выцветший, с оторванным ухом. Я не разрешаю его выкидывать.
...Мне тридцать три. Машка смеётся, сидя на шее у Саввы, дёргает его за волосы. Мамонтов терпит, только улыбается. «Папина принцесса», — говорит он, и они бегут наперегонки с Платоном по пляжу. Я снимаю их на телефон. Это видео до сих пор у меня сохранено.
...Мы в горах. Я боюсь высоты, но лезу за Саввой и детьми. Муж меня подбадривает: «Не бойся, я здесь», — говорит он. Я смотрю вниз, и земля кажется далёкой. Но… Савва касается меня рукой. Она — тёплая, сильная — не отпускает. Никогда не отпускала.
...Мы на море. Машка шесть месяцев. Она первый раз видит волны и боится. Савва берёт её на руки, заходит в воду. «Смотри, дочка, это море. Оно большое, как наша любовь». Машка смеётся, плескается, брызгается. А я смотрю на них и чувствую, что счастливее меня нет никого на свете.
Открываю глаза. В комнате темно.
По телевизору реклама — яркая, весёлая, чужая. А я здесь, одна, в пустом доме, и мои дети где-то далеко, с отцом, который решил не брать меня с собой.
Подлец! Мерзавец! Подонок!
Страх сменяется злостью. Истеричной, неконтролируемой.
Начинаю писать Мамонтову сообщения.
На волне адреналина пальцы дрожат.
Печатаю с ошибками, перечитываю, перепечатываю:
«Подлец! Как ты мог украсть у меня детей?! Ты не имел права! Ты не спросил меня!»
«Я в полицию заявление напишу! Тебя посадят!»
«Так только подонки поступают! Ты мерзавец!»
Отправляю. Жду. Ничего.
Статус сообщения «не доставлено».
Мамонтов — скот отключил телефон. Наверное, вынул сим-карту. Или вообще выбросил.
«Савва, где вы?» — пишу следующее. — «Пожалуйста, позвони мне или хотя бы напиши. Я схожу с ума».
То же самое. Не доставлено.
«Савва, я умоляю тебя. Ответь. Скажи, что вы в порядке. Я больше не буду... я ничего не буду. Просто ответь».
Тишина.
«Савва, если ты сейчас не ответишь, я... я не знаю, что я сделаю. Я полечу за вами. Найду. Обязательно найду».
Ничего.
«Савва, ты меня слышишь? Ты меня вообще слышишь?»
Не доставлено.
Бросаю телефон на диван. Он отскакивает, падает на пол. Мне плевать. Пусть хоть разобьется.
Встаю, начинаю ходить по гостиной. Туда-сюда. Туда-сюда. Шаги гулко отдаются в пустоте.
— Ну почему он так поступил? — спрашиваю вслух чужим голосом. — Почему он не сказал? Почему не предупредил? Почему просто взял и уехал?
Может, он никогда не собирался отдавать мне детей? Может, сразу решил оставить их себе? Может суд — это фарс? Может, он сейчас где-то далеко, в другой стране, строит новую жизнь без меня? Может с новой бабой?!
— Мерзавец, чтобы тебе…
Фразу не договариваются, вспоминая, что он с детьми.
Душу, пытаясь взять себя в руки.
Как учил психотерапевт стараюсь думать позитивно: «Нет. Не может быть. Он же обещал: «Я всё равно буду рядом». Он написал в записке: «Люблю». Он не может просто взять и исчезнуть».
Или может?
Падаю на колени посреди гостиной.
Смотрю на паркет, на пылинки, которые кружатся в луче света от окна.
Смотрю и не вижу ничего.
Я рыдаю и истошно ору.
Мне надо выорать из себя страх, который начинает пожирать меня.
Наоравшись чувствую себя пустой оболочкой.
В голове — пустота. И в сердце — пустота.
Он забрал с собой не только детей. Он забрал и меня. Всю, целиком, без остатка. Потому что без них я не я.
Поднимаюсь. Иду в детскую. Сажусь в кресло рядом с Машкиной кроваткой, трогаю её подушку — мягкую, маленькую, пахнущую детством и молоком.
Беру плюшевого зайца, которого она никогда не выпускает из рук. Забыла. Торопилась, наверное. Или Савка специально оставил — чтобы я знала, что она вернётся.
Прижимаю зайца к лицу. Вдыхаю. Машка. Её запах. Её тепло. Её маленькие пальчики, которыми она всегда хватается за мои волосы.
— Машенька, — шепчу. — Мамочка скоро приедет. Я найду вас. Обязательно найду.
Зайца беру с собой. Иду к себе в спальню, ложусь на кровать. Обнимаю его подушку и Машкину игрушку. Закрываю глаза.
Перед глазами — лица детей.
Слава, который ушёл первым — потому что не мог выбирать между нами.
Ия, которая обнимает меня по ночам, когда мне плохо.
Платон, который сказал: «Может, пусть лучше папа с нами посидит?»
Марк, который смотрит на меня с укором.
И Машулька — маленькая, тёплая, которая тянет руки к отцу и кричит «папа, папа».
Я не выдержу без них. Не выдержу.
Пишу ещё одно сообщение. Уже не злое. Беспомощное.
«Савва, я прошу тебя. Дай мне знак. Что угодно. Смс. Звонок. Что-нибудь. Я не могу так. Я с ума схожу».
Не доставлено.
Смотрю на экран, смахивая слезы, кладу телефон на тумбочку.
— Всё, — говорю сама себе. — Ты сделала, что могла. Теперь остаётся только ждать. И надеяться, что все будет хорошо, и мерзавец всё-таки объявится.
Поворачиваюсь на бок, сворачиваюсь калачиком. Обнимаю подушку. Зайца прижимаю к груди.
— Машенька, — шепчу в темноту. — Я найду вас. Честно.
Сон не идёт.
Лежу, смотрю на стену, на часы, на мерцающий экран телевизора. Время тянется медленно. Каждая минута — вечность.
Думаю о том, что если дети с Саввой, то с ними будет всё в порядке. Я знаю это. Верю в это. Он хороший отец. Он заботливый, внимательный, любящий. Он не причинит им вреда. Но...
В голову снова лезут страхи. Что, если они попали в аварию? Что, если самолёт упал? Что, если их похитили? Что, если Савва потерял сознание, и дети остались одни?
Гоню эти мысли. Они не имеют права быть. Они разрушают меня.
— С ними всё хорошо, — шепчу я. — С ними всё хорошо. С ними всё хорошо.
Повторяю, как мантру. Как заклинание. Как молитву.
За окном ночь. Потом светает.
Я не сплю. Не могу.
Телефон молчит. Сообщения не доставляются.
Я одна в этом большом доме. И я не знаю, что будет дальше.
Знаю только, что не сдамся. Буду ждать. Искать. Надеяться.
Потому что они — моя жизнь. И без них я не я…
Глава 29Мои мысли - мои скакуны
Марина
Сплю как в сказке про принцессу Будур — то–ли сон то–ли не сон.
Периодически выплываю из сна и хватаюсь за телефон. Смотрю сообщения. Но…
Все отправленные Савве и детям до сих пор не активны и не прочитаны.
Зеленая галочка так и застыла серой, ненавистной.
Поморщившись, снова и снова отправляю телефон на тумбочку.
Заворачиваюсь в плед, потому что сплю не раздевшись, словно меня должны как солдата поднять по тревоге, — и проваливаюсь в марево сна.
В нем я, конечно же, со своей семьей — с детьми и с Савкой, которого сейчас мысленно то жутко ругаю, то признаюсь ему в любви.
Да как говорит психотерапевт, я все время на грани…
Сейчас на грани между ненавистью и любовью. Хотя любви больше. Потому что я люблю Савку. Люблю с самого детства. И эта любовь для меня свет моей жизни.
Муж, семья, дети, мой дом — это все мое.
Савка раньше меня часто со смехом называл «хозяйкой медной горы».
— Любимая, ты — женщина-стихия, — говорил он. — Настоящая, живая, без компромиссов. Ты очень властная, Марина. Ты хочешь, чтобы всё было по-твоему. Ты не терпишь возражений, ты гнёшь своё, даже когда не права. И это бесит.
— Бесит? — удивилась я, усмехнувшись, потому что слово «бесишь» услышала впервые.
Савка замолчал, а потом добавил тише:
— Да… подбешиваешь прямо…
Рассмеялся Савва, притягивая меня к себе и целуя.
— Марих, но без этой твоей властности ты была бы не ты. А мне нужна именно ты. Ты как ураган: сметаешь всё на своём пути, но после тебя остаётся чистый воздух. Ты моя хозяйка медной горы. Всё, что находится в этой горе, всё, что мы построили, все наши сокровища — они принадлежат только тебе. Потому что ты не просто хранишь очаг, ты создаёшь его. Ты вдыхаешь в его пламя воздух.