Без твоей любви этот мир не для меня (СИ), стр. 35
Детская так и осталась детской. Но…
Это не наша детская — не та, которую я помню. Стены выкрашены в нежно-голубой, на полу — мягкий ковёр с машинками. Игрушки, книжки, конструктор. В углу — кроватка с бортиками. На полке — аккуратно сложенные вещи. Маленькие. Мальчишечьи.
И всё это — следы присутствия Савкиного... нагулыша.
Сердце колет.
Подхожу к кроватке, трогаю плюшевого мишку. Новый. Куплен недавно.
Полка с одеждой — футболочки, штанишки, носочки. Всё чистое, аккуратное, выглаженное.
— Значит, мальчишка живет здесь с ним, — шепчу, моргая, потому что глаза щиплют слезы обиды.
Оглядываюсь. В этой комнате когда-то спали наши дети.
Сначала Слава с Ией. Потом, когда родился Платон, мы переехали в дом. Но…
Квартиру Савва сохранил. Не продал. Не сдал. И теперь...
Я задумываюсь. Если здесь комната для Ивана, то где же сам ребёнок?
Почему его нет? Почему комната пустует? Что-то здесь не так. Что-то я упускаю.
Ладно, об этом я поговорю с бывшим мужем.
Делаю акцент на слове «бывший».
Сама себе напоминаю, что мы в разводе. У каждого своя жизнь. И если он хочет, чтобы его сын жил здесь — это его право. Квартира, кажется, ещё не переоформлена. Или уже переоформлена? Я не помню.
Выйдя из комнаты, снова закрываю дверь на ключ. Убираю связку в ящик.
Потом смотрю на себя в зеркало в прихожей. Видом еще тот.
Замечаю в отражение порванное красное платье, которое так и валяется на полу в гостиной.
Вчера оно казалось мне красивым, сексуальным, эротичным. Сейчас — вызывающим и пошлым.
— В чём же я поеду? — шепчу вслух, думая как быть.
Вспоминаю, что в гардеробной оставались вещи, которые я иногда надевала в городе.
Захожу, открываю шкаф. Нахожу джинсы и футболку. Джинсы еле держатся на бедрах, потому что я сильно похудела. Футболка висит мешком. Зато чисто и прилично.
Надеваю. Снова смотрю на себя в зеркало. Бледная, синяки под глазами, тусклые волосы. Видок совершенно отвратительный. Стыдно самой себе в глаза смотреть.
В телефоне — несколько сообщений от Ирки. Открываю, читаю, и настроение падает окончательно: «Ты чего свалила? Мужики с нами тут выясняли отношения». «Куда ты делась? Нам пришлось успокаивать парней». «На хера твой бывший устроил драку?».
Замираю. Савка устроил драку? Драку за меня? Перечитываю сообщение ещё раз, потом ещё. В голове не укладывается.
— Ой, какая я дура, — шепчу я. — Господи, каких дров я наломала.
Надо Ирке позвонить, спросить, как было на самом деле. Если это правда...
Я набираю номер, но Ирка не отвечает. Сбрасываю. Пишу сообщение: «Перезвони, когда сможешь».
Потом замираю. В моей памяти начинают всплывать моменты — отрывки из обрывков.
Как один из мужиков приглашал провести время в другом месте — в приятной, романтической обстановке.
Как я смеялась, отшучивалась, но не уходила.
Как кто-то держал меня за руку.
Как мне было весело и легко. Как я пила коктейль за коктейлем.
Господи, Савка прав. Со мной могло случиться всё, что угодно.
Закрываю лицо руками. Три мужика.
Я слышала их разговор краем уха. Но…
Не придала значения.
А если бы Савка не пришёл? Если бы не вытащил меня оттуда? Что было бы со мной сегодня?
Какой ужас. Какое-то сплошное порно.
Вызываю такси.
Всю дорогу до дома смотрю в окно, не видя ничего.
Думаю о том, как приеду, как меня встретят дети. И Савва.
Не знаю, что ему скажу. Не знаю, как посмотрю в глаза. Но знаю, что должна увидеть его. Прямо сейчас. Сию минуту.
Такси останавливается у ворот. Я выхожу, оглядываюсь. Машины Саввы во дворе нет. Удивляюсь, но думаю: наверное, ещё не вернулись. Захожу в дом.
— Нина Петровна, — зову я. — А где все?
Экономка выходит из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Савва Андреевич не сказал, — отвечает она спокойно. — Вот вам записка…
Открываю, читаю «мы улетели». Мой мир рушится…
Глава 28Трясина тишины и боли
Марина
Известие о том, что Савва улетел, становится для меня громом среди ясного неба.
— Улетели? — переспрашиваю, не веря своим ушам. — Куда?
— Не знаю, Марина Вадимовна. Билеты заказывал Савва Андреевич.
— Ужас, — выдыхаю, прислоняясь к стене, потому что тело ватное и голова кружится.
Экономка смотрит на меня с сожалением.
— А дети? Дети как могли? — спрашиваю сама у себя, чувствуя себя преданной и обманутой.
— Дети? Детвора нормально. Вещи резво собирали, — добавляет экономка, пожимая плечами.
У меня ноги подкашиваются.
В голове каша из мыслей и вопросов.
Савва улетел вместе с детьми, не сказав ни слова и не предупредив.
В записке написано: «Уехал к детям».
Не с детьми, а к детям…
Но почему не спросил меня?
Почему с собой забрал всех? Почему не оставил хотя бы одного? Машу. Она же маленькая. Ей мама нужна.
— Спасибо, Нина Петровна, — выдавливаю я из себя. — А…
Хочу спросить еще и про Ваню, но останавливаюсь, потому что давлю этим вопросом.
— Вы свободны сегодня. Завтра тоже отдыхайте. Я позвоню, как будете нужны…
Экономка смотрит на меня озадаченно.
— Марина Вадимовна, вы уверены, что можете в доме быть одна. А если вам помощь потребуется, — уточняет экономка, вглядываясь в мое лицо. — Я могу остаться. Савва Андреевич мне заплатил вперед за две недели.
— Нет.., — выдыхаю, зажимая внутренний нерв. — Сама справлюсь. Мне надо побыть одной…
Нина Петровна кивает, собирается и уходит.
Я остаюсь одна в пустом доме.
Прохожу в гостиную, сажусь на диван.
В доме тихо — так тихо, что звенит в ушах. Включаю телевизор — просто чтобы был звук. Белый шум. Заглушает пустоту.
Достаю телефон. Набираю номер Саввы.
Абонент недоступен.
Славы, Ии, Платона, Марка — все недоступны.
Он отключил все телефоны. Все. Намеренно.
Смотрю на экран. На фото Саввы с детворой, которую я сделала год назад, когда мы ездили во Вьетнам на серфинг.
Снова думаю. Мамонтов уехал. Увёз детей. Не сказал куда. Не сказал надолго. Оставил меня одну.
Сначала приходит растерянность. Потом — страх. А потом — паника. Настоящая, животная паника, которая поднимается изнутри, захватывает горло, сжимает сердце.
Я знаю, что если дети с Саввой, то с ними будет всё в порядке.
Мамонтов — хороший отец. Он никогда не даст их в обиду.
Будет их кормить, поить, укладывать спать, читать сказки.
Будет заботиться о них так же, как я. Даже лучше. Потому что он спокойный, уравновешенный, он не срывается, не кричит, не бьёт посуду.
Но...
В голову лезут мысли. Одна страшнее другой. Самолёт мог упасть. Машина могла попасть в автоаварию. Дети могли заболеть. Кто-то мог потеряться. Савва мог...
— Нет. Не надо. Господи, да где же они! Пусть все будет хорошо. Пусть все будут здоровы. И даже нагуляш, — стону, запрещая себе думать о плохом.
Но… Мысли всё равно лезут. Они просачиваются сквозь запреты, сквозь самоуспокоение, сквозь попытки занять себя чем-то. Они жгут изнутри.
Сижу на диване, сжимаю телефон в руке и чувствую, как нервы натягиваются до предела. Ещё немного — и лопнут.
Вспоминаю нашу жизнь.
Не ту, что сейчас — больную, разорванную, полную слёз и обид.
А ту, что была раньше, когда мы были счастливы.
Пытаюсь себя отвлечь хорошими мыслями. Счастье. Какое оно было?
Закрываю глаза, и картинки накатывают одна за другой.
...Мне двадцать. Мы живём в съёмной квартире, едим макароны с тушёнкой, считаем копейки до зарплаты. Но…
Вечером Савва обнимает меня, и я чувствую себя королевой.
Любимый говорит: «Мариш, мы всё построим. Я тебе обещаю».
И я верю, потому что он никогда не обманывал.
...Мне двадцать восемь. Мы строим дом. Я в каске, с рулеткой, ругаюсь с прорабом.
Савва смеётся, говорит, что я страшнее любого надзирателя. Но потом приносит мне чай и целует в макушку. «Ты у меня самая лучшая», — говорит.