Без твоей любви этот мир не для меня (СИ), стр. 12
Пусть он исчезнет из моей жизни, чтобы мне не было так больно.
От мыслей своих я рыдаю.
Слёзы застилают глаза. Растираю их рукавом, но они становятся только сильнее.
Текут по щекам, падают на пол, на его вещи.
Я даже не успеваю их смахивать. Они льются рекой, горячей, солёной, выжигающей всё внутри.
Падаю на колени посреди разбросанных вещей. Хватаю его свитер — тот самый, серый, кашемировый, который он надевает, когда мы смотрим кино.
Подношу к лицу. Нюхаю. Пахнет Савкой. Его потом. Моим любимым запахом. Тем, который стал моим еще в детстве!
Я втягиваю носом его запах, понимая, что больше никогда не почувствую его.
— Чтоб ты сдох! — шепчу я, и вдруг замираю, потому что в голове раздается голос матери.
Ее слова матери. Те самые, что она кричала отцу много лет назад.
Я замираю. Прямо посреди спальни, сжимая в руках свитер Савки, и вдруг — проваливаюсь. Проваливаюсь в детство, в тот день, который разделил мою жизнь на «до» и «после».
*** Мне семь лет.
Стою в дверях спальни, маленькая, худая, в розовой пижаме в горох, которую сшила бабушка. Родители не видят меня.
Я прижалась к косяку, боюсь дышать.
Мать мечется по комнате, собирает отцовские вещи.
Она рыдает, кричит, швыряет их на пол.
Отец стоит у окна, молчит.
Он всегда молчит. Спина прямая, руки в карманах, лицо — каменная маска. Но…
Я вижу: ему больно.
Я чувствую это кожей, горящих щек и подушечками, пульсирующих пальцев.
— Чтоб ты сдох! — орет мать. — Мерзавец! Предатель!
И я вздрагиваю всем телом.
— Никогда не прощу! Никогда! Ты слышишь меня, подонок?! Никогда!
Я не понимаю, что случилось.
Только знаю, что папа пришёл домой поздно, что от мамы пахнет незнакомыми духамт, что я была у бабушки три дня, а когда я вернулась — всё изменилось.
Исчезла улыбка мамы, исчез папин смех, исчезло то тёплое, что жило в нашей квартире.
А потом я узнала про папину машину и женщину в гараже.
И мамины слова, которые она кричала на весь подъезд так, что соседи вышли на лестничные площадки.
Мама выгнала отца. Кидала его вещи с пятого этажа вниз. И еще из окна.
Полгода я жила в какофонии материнской истерики.
Она плакала, кричала, била посуду, обвиняла всех вокруг.
Орала, что все мужики — козлы, что любви не бывает, что я вырасту и тоже буду страдать. Что я повторю её судьбу.
Я любила отца. И он меня тоже.
Папа приходил по субботам, приносил мне шоколад, водил в парк.
Я видела, как он грустит, как хочет вернуться, как смотрит на наши окна снизу вверх, когда провожает меня. Но…
Мать не пускала. Она вышвырнула его из сердца. Как мне казалось — навсегда.
И теперь я делаю то же самое.
Выныриваю из воспоминаний, смотрю на свои пальцы. Они дрожат.
В руках — любимая куртка Савки, та самая, которую он всегда брал в горы.
Помню, как мы выбирали её.
Савва тогда сказал: «С этой курткой я вернусь к тебе живым». И возвращался. Всегда возвращался.
А теперь Мамонтов вернулся с чужой кровью.
С чужим ребёнком. С чужой женщиной в сердце.
Сжимаю куртку, прижимаю к лицу. Вдыхаю.
Пахнет горами.
Может даже тем Алтаем, когда он изменил мне.
Вдыхаю этот запах еще раз и чувствую, как внутри всё переворачивается. Меня выворачивает наизнанку.
— Ненавижу! — ору и швыряю куртку на пол.
Дергаю сверху очередную сумку. Начинаю запихивать в него вещи — носки, трусы, майки. Всё в одну кучу. Мне плевать.
Хочу, чтобы в моем доме ничего не осталось от предателя. Ни шмоток. Ни запаха. Ни воспоминания.
Выхожу в коридор, тащу сумки и пакеты волоком. Руки ноют, спина болит, я сбила костяшки пальцев, но боли не чувствую.
Ощущаю только пустоту, гнев, отчаяние.
Слышу, как наверху перешептываются дети. Поднимаю голову вверх.
Вижу Славу и Ию.
Они вышли из своих комнат, смотрят на меня с напряжением.
— Мам… — говорит дочь, дрожащим голосом. — Мам, что случилось? Что с папой?
— Идите к себе! — рявкаю в ответ.
«Ваш отец предатель и подонок!» — мысленно добавляю слова своей матери.
Дочь шарахается, захлопывает дверь.
Слышу, как она всхлипывает, и мне хочется разорвать себя на части. Но..
Не могу остановиться.
Тащу пакеты к входной двери. Швыряю их в прихожую. Руки ноют, спина болит, но я не останавливаюсь.
Иду обратно.
Хватаю следующую партию. И так несколько раз.
Я мечусь, как та мать в моем детстве.
Ненавижу себя за это. Но…
Остановиться не могу. Не могу. Потому что если остановлюсь — лопну от злости и боли.
На одном из витков в моем мозгу пролетает мысль: «Дети... Что я скажу детям?»
Слава уже взрослый — девятнадцать. Он поймёт. Наверное. Но…
Ия? Ей пятнадцать, она всё чувствует острее, чем Славка.
А Платон с Ильей? Они в отце души не чают…
Как объяснить им, что их отец — предатель? Что он трахал другую? Что у него есть сын от другой?
Дети любят Савку. Нет…
Они обожают его.
Для них папа — герой. Тот, кто покоряет горы, кто учит их стоять на доске, кто рассказывает сказки на ночь, кто лечит ссадины и собирает самолётики, носит их на закорках.
И теперь я должна сказать им: ваш герой — подлец.
Ваш папа — не тот, за кого вы его принимали.
И вспоминаю себя в семь лет. Как я ждала отца по субботам.
Как смотрела на мать и не понимала, почему она такая злая.
Как мечтала, чтобы они помирились.
И как плакала по ночам, когда поняла, что этого не случится никогда.
Я пережила до головной боли и носовых кровотечений. И меня тогда спасал мой Савка.
И я выросла со своей болью и его помощью. Построила свою семью. Поклялась себе, что у моих детей будет всё, чего не было у меня.
Мать и отец. Любовь. Дом. Полная семья.
И теперь я должна сказать своим детям: простите, ваша семья разрушена. Потому что ваш отец — мудак. Потому что он не смог удержать штаны. Потому что его любви ко мне оказалось недостаточно, чтобы оставаться верным.
Выхожу на крыльцо с последним пакетом. На улице темно, фонарь мигает, как в тот вечер, когда мать вышвырнула вещи моего отца.
В моей груди снова обрывается.
Ставлю пакет рядом с остальными.
Смотрю на эту гору его вещей.
Там его любимый свитер, который я ему вязала сама. Там его шапка, в которой он похож на мальчишку. Там его ремень, которым он шуточно подшлёпывал Илью, когда тот баловался.
И понимаю: я вышвырнула его.
Вышвырнула из дома. Из сердца. Из жизни. Но…
Внутри — пустота. Не облегчение, не свобода. Не победа. Только холодная, выжженная пустота. Такая, какая была у матери после развода.
Такая, которой я боялась всю жизнь.
Стою на пороге, смотрю на гору Савкиных вещей. Ветер поднимает край пакета, он шелестит, как прощальный шёпот.
— Забери, — шепчу в пустоту. — Забери всё. И проваливай.
Я пережила. Тогда, в детстве. Мои дети тоже переживут. Они сильные. Они справятся.
А если нет?
Если Ия возненавидит всех мужчин, как моя мать? Если Слава станет таким же, как отец? Если Платон и Илья вырастут без отца, а Машка... Машка вообще не запомнит его?
Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю вниз, сажусь на пол, обхватываю колени руками.
В доме тихо. Слишком тихо.
Дети затаились, не дышат.
В нашей спальне, на кровати — пустое место, где он всегда лежал, раскинувшись в и озе звезды.
На кухне — остывший чай и две наших чашки. Две. Потому что мы всегда пили чай вместе.
Поднимаюсь, бреду на кухню.
Беру чашку, подношу к носу.
Пахнет его губами. Пахнет той жизнью, которой больше нет.
Швыряю чашку на пол. Фарфор разлетается на осколки, и мне становится легче. На секунду. Всего на секунду.
Спускаюсь вниз, в подвал. Прохожу мимо спортзала, где Савва тягал железо. Тренажёры стоят, ждут его. Мимо бассейна, где он плавал с Машкой на руках, где мы занимались любовью в воде, пока дети не слышали.