Без твоей любви этот мир не для меня (СИ), стр. 11
— Ребёнок?! У неё от тебя ребёнок?! Да?! Ты сказал, она умерла!
Я молчу. Не могу сказать. Слова вязнут в горле, как камни.
— Отвечай! — она хватает меня за грудки, трясёт.
— Да, — выдыхаю я. — Мальчик. Ему три года. Его зовут Ваня.
— Ребёнок твой?!
Маринка смотрит на меня.
И я вижу в её глазах, как рушится её мир. Наш мир…
Тот самый, который мы строили столько лет.
Этот мир падает, осыпается и рассыпается на осколки и пиксели
— Как ты мог? — шепчет Марина. — Как ты мог, Савва… Подонок… Мерзавец…
Внутри меня что-то взрывается. Но…
Я держусь.
И тут её рука взлетает, и пощёчина врезается в мою щеку с таким звоном, будто лопнула струна. Голова дергается в сторону, во рту — привкус крови.
Принимаю пощечину со смирением. Понимаю, что заслужил все это.
— Так ты с ней всё это время, мерзавец! — орёт Марина, и слёзы уже текут по её щекам, но она их не замечает. — Вы встречались? Ты ей звонил? Ты мне врал всё это время?!
— Нет! — рявкаю я, чувствуя, как во мне самом закипает что-то чёрное. — Я с ней не виделся! Я не знал про ребёнка! Мне сказали только после её смерти!
— И ты поверил?! — она замахивается снова, но я перехватываю её руку. — А тест?! Тест делали?!
— Делали, — говорю глухо. — Он подтвердил — 99,9%
— Значит, ты мне всё это время изменял! — она вырывает руку, отступает к стене. — Я рожала тебе детей, а ты в это время... с другой… с другими… Скотина…. Мерзкий… похотливый козел
— Марина...
— Молчи! Ублюдок…
Голос жены срывается на визг такой силы, что, наверное, слышно на втором этаже.
Я быстро иду к двери, закрываю её на замок. Потом вторую дверь, в гостиную.
Не хочу, чтобы дети это слышали.
Не хочу, чтобы они видели нас такими.
— Ты закрываешь двери?
Марина истерично смеётся. И смех этот страшнее крика.
— Боишься, что дети узнают, какой их отец подлец?
— Нет… Боюсь, что они услышат, как их мать сходит с ума, — говорю я жёстко и зло. — Не хочу, чтобы они стали участниками этого цирка.
— Я схожу с ума?!
Марина подлетает ко мне, тычет пальцем в грудь и пихает со всей злости.
— Это ты! Ты устроил цирк! Ты разрушил нашу семью! И теперь... теперь я должна жить с этим? Еще вероятно, и принять твоего ублюдка?!
— Не называй его так, — рычу, и в голосе появляется металл. — Он мой сын. И он будет жить с нами.
— Нет!
Взвизгивает и отшатывается Марина, будто я её ударил.
— Этого не будет никогда!
— Ах, никогда? — рявкаю, и во мне поднимается такая волна ярости, что я едва её сдерживаю себя. — Дорогая, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Моему терпению может наступить конец. Ты сумасбродная «змея особой ядовитости». Я устал терпеть твои забубоны!
— Мои забубоны?
Марина смотрит на меня с такой ненавистью, что я на секунду перестаю дышать.
— Это, значит, я виновата? Ты сунул в чужую бабу, потому что я тебя допекла?!
— Я тебе во всём честно сознался! — рычу, срываясь на крик. — Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил! А ты?
— А я? Что я? — её голос дрожит, но она держится. — А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой? Принять… переварить… сказать спасибо за честность… и простить? Нет... Этого не будет... Ни–ког–да...
Жена смотрит на меня, и в её глазах — боль, обида, ярость и что-то ещё.
То, что я боюсь увидеть. Безысходность.
— Ты всё это время с ней, — шепчет она. — Ты мне врал. Ты говорил, что любишь, а сам...сам… мерзавец… говнюк…подлый трус… молчал столько лет…
— Я не врал!
Подхожу к ней, хватаю за плечи, встряхиваю.
— Я люблю тебя! Только тебя! Это была ошибка, глупость, я ничего к ней не чувствовал! Ты — моя жизнь!
— Не чувствовал ничего и трахал? Целовал… Вылизывал… Тфью… Между ног ей смотрел… В глаза… Мерзавец… Гореть тебе в аду…
— Хватит херню пороть, — рявкаю и снова дергаю ее.
— А твой сын?
Марина смотрит мне в глаза, и я вижу в них бездну.
— Он — твоя жизнь?
Я молчу. Не могу ответить. Потому что все мои дети — моя жизнь. И этот ответ разорвёт мою Маринку окончательно.
— То молчишь, подонок? Убирайся, — тихо выдыхает Марина. — Убирайся из нашей жизни. Моим детям отец-предатель не нужен. И байстрюк его не нужен…
Она вырывается, отходит к двери. Спина прямая, как струна. Сплошная — гордость и боль.
— Марина...
— Я сказала, убирайся! — она оборачивается, и в её глазах — слёзы, которым она не даёт пролиться.
— Не заигрывайся, дорогая моя! Мое терпение не бесконечно, — рычу, думая, как быть дальше. — Ваня будет жить с нами…
— Не будет… И не надо пугать ежа голой жопой. Я подаю на развод…
— Ты в своём уме, жена моя — мать моих детей?
— В своем… Я, наконец-то, в своем уме…
Марина открывает дверь и уходит с прямой, как струна, спиной.
Впервые я не бегу за ней. Не хватаю за руку.
По шагам понимаю, что она идет по лестнице, в нашу спальню.
Слышу, как хлопает дверь. Как щёлкает замок.
Остаюсь на кухне один. Смотрю на опрокинутый стул, на разлитый чай.
В ушах — её голос и слова. В щеке — огонь от пощёчины.
И внутри, где-то глубоко, я понимаю: она не простит. Не сейчас. И может быть, никогда.
Сажусь за стол, закрываю лицо руками.
И впервые за много лет чувствую, как глаза щиплет. Не от ветра, не от холода.
А оттого, что я только что разрушил всё, что строил двадцать пять лет.
Сверху доносится глухой звук — что-то упало. Потом ещё.
Знаю, Маринка вышвыривает из шкафа мои вещи.
Я не иду к ней, потому что знаю: сейчас мои слова только сделают больнее.
Достаю телефон. Смотрю на уведомление, которое пришло сегодня утром: «Савва Андреевич, документы на опеку готовы. Мальчика можно забирать».
Закрываю глаза. И понимаю, что либо Марина примет Ваню, либо я потеряю её навсегда. Третьего не дано…
Глава 10Вышвырнуть из сердца
Марина
Лечу в спальню, как пуля. Ноги несут сами.
Сердце колотится на кончике языка.
Перед глазами — красная пелена.
Я не вижу ничего кроме Савкиных вещей.
Его проклятых вещей, которые пахнут им, его одеколоном, его потом — его предательством.
Я на таком взводе, что в легких заканчивается воздух.
Хватаю ртом кислород, но его нет.
В груди — огонь. В голове — его слова.
Они бьются, как птицы в клетке, вырываются наружу:
«Там была женщина. Ошибка. Ребёнок. Мой сын».
— А-а-а! — вырывается из меня диким, звериным воем.
Открываю дверь гардеробной.
Хватаю первую попавшуюся рубашку – белая, любимая.
Я покупала её Савке на день рождения.
Выбирала часа три, перебрала все, какие были в магазине.
Продавщица смеялась: «Вы такую дорогую вещь берёте, а переживаете, как за себя».
Я тогда ответила: «Это для мужа. Он у меня особенный».
А потом Савва, обнимая шептал мне: «Маришка, ты моя — самая лучшая».
— А-а-а! — снова крик. — Самая лучшая… Потому что другие… Нет… Так другая была не лучше…
Дергаю ворот рубашки в разные стороны.
Слышу треск ткани. Чувствую, как лопаются нитки.
Мне становится легче.
Рву на куски, швыряю на пол, топчу ногами. Кусочки белой материи разлетаются по комнате, как снег. Как тот снег на катке, когда Савка впервые взял меня за руку.
— Мерзавец! — ору я, и голос срывается. — Подлец! Козёл! Чтоб ты сдох!..
Выдергиваю с вешалки его джинсы.
Хватаю дорожную сумку. Скидываю в нее футболки, свитера, куртки — всё летит в одну кучу. Я не разбираю, не складываю, не жалею.
Хочу, чтобы здесь, в моем доме, не осталось ничего от предателя.
Ни единой вещи. Ни единой зацепки. Ни капельки памяти о нем.
Я вышвыриваю его не из дома, а из сердца. Из жизни. Из моей души, которая теперь дырявая, как решето.
Пусть всё горит. Пусть всё превратится в пепел, как наша любовь.