"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 9

Ямщик обернулся.

— Чего изволите, барин?

— Ничего.

Он отвернулся. Ямщик проявлял завидную выдержку. Возможно, дорожные люди встречали пассажиров и страннее. Возможно, барину позволялось многое, пока он платил и не пытался править лошадьми лично. Репетиции следовало прекратить. Я ещё раз проверил, где лежат паспорт и кошелёк. Каждый предмет находился на своём месте. Сумка была закрыта, ремни сундука держались. Каталог и дневники оставались внутри. В случае внезапной проверки я мог подтвердить имя, маршрут и Америку документами.

Это напоминало выход на сцену, только вместо координатора у меня имелся ямщик, вместо служебного монитора — мутное окно, а сценарий ограничивался именем и тремя безопасными объяснениями. Впрочем, большие выступления тоже начинались с меньшего. Человек выходил к людям, знал первую фразу и надеялся, что остальное вспомнится. Мне вспоминать было нечего.

Карета свернула. За окном прошла длинная ограда, затем каменный дом с вывеской. Навстречу двигались люди в одежде, которую я пока не умел читать. Один мог быть чиновником, другой купцом, третий… ещё кем-то. По лицам этого не определишь, а детали костюма требовали знаний, отсутствовавших в моей новой комплектации. Каждый прохожий представлял опасность лишь теоретически. Город был достаточно велик, чтобы большинство людей не знало Алексея Ветрова лично. Пять лет отсутствия тоже работали в мою пользу. Молодой человек уехал примерно в двадцать лет и вернулся в двадцать пять. Лицо изменилось, фигура могла стать иной, манеры — тем более. Окружающие сами будут искать объяснение различиям. Нужно лишь дать им удобное.

«Америка». Одно слово выполняло работу целой команды. Оно объясняло речь, одежду, незнание местных новостей, отсутствие знакомых привычек. Люди представляли за ним океан, дальние города, леса, торговлю и всё остальное, что считали нужным. Моя задача состояла не в том, чтобы исправлять их представления, а в том, чтобы не подтвердить случайно то, что можно проверить.

Я не стану говорить, что охотился на бизонов. Не стану описывать индейцев. Не стану упоминать железные дороги, размеры городов или политические события. Вообще не стану рассказывать ничего, пока не выясню, что Алексей писал домой. В прежней жизни молчание считалось плохим инструментом продаж. В 1841 году оно обещало стать главным средством сохранения жизни.

Карета замедлилась перед перекрёстком. Через окно я увидел, как молодой человек в форменной одежде уступил дорогу экипажу, а пожилая женщина прижала к себе корзину, спасая её от колеса. Из открытой лавки вынесли ящик. Возле ворот спорили двое мужчин. Город существовал независимо от моего появления и не собирался останавливаться, чтобы объяснить новичку правила. Это тоже было полезно. Чем меньше внимания привлекал один приехавший дворянин, тем больше времени у него оставалось на подготовку.

Я попытался определить, что потерял вместе с прежней жизнью, кроме самой жизни. Сначала показалось: потеряны только деньги, статус, привычное лицо, квартира, команда — всё это было очевидно. Но в карете сильнее ощущалось другое: потеряна скорость. Раньше между вопросом и ответом обычно находился экран. Адрес появлялся на карте. Машина приезжала после нескольких движений пальцем. Гостиница подтверждала бронирование номера письмом. Деньги переходили со счёта на счёт без использования реальных монет. Багаж исчезал у входа в гостиницу и появлялся уже в комнате. Если мне требовалась чистая рубашка, еда или врач, я не обязан был знать имя того, кто мне всё это организует. Современный комфорт состоял из людей, старательно скрытых от моих глаз за электронными приложениями, гостиничными стойками и короткими сообщениями в телефоне.

Теперь каждый простой шаг требовал личного разговора. Чтобы узнать дорогу, нужно было признаться, что я её не знаю. Чтобы получить комнату, требовалось найти хозяина. Чтобы поесть — понять, где, чем и сколько платить. Чтобы привести в порядок сюртук — обнаружить человека со щёткой и объяснить, почему дворянин не привёз собственного слугу. Невидимая инфраструктура исчезла, и мир сразу наполнился людьми. Это могло бы показаться уютным, если бы каждый из них не имел возможности заметить мою ошибку.

Исчезла и приватность. В прежней жизни я мог закрыть дверь квартиры, выключить телефон и несколько часов не существовать для чужих вопросов. Здесь я ехал в карете с ямщиком — тот слышал мои разговоры с самим собой, видел остановку у дороги и уже знал, что молодой барин прибыл в город не вполне обычным образом. На почтовом дворе появятся служители. Багаж будут переносить чужие руки. Затем возникнут люди Михаила, знакомые, соседи и прислуга. Даже молчание придётся исполнять перед аудиторией.

Я посмотрел на ямщика. Он сидел спиной ко мне и казался занятым лошадьми. Возможно, через час он полностью забудет пассажира. Возможно, вечером расскажет на дворе о барине, который спрашивал, где находится, а потом проверял дурноту пощёчинами. На его месте я бы рассказал. История была неплохая. Я достал кошелёк и снова посмотрел на монеты. Предстояло расплатиться за дорогу или дать что-то сверх положенного. Сколько — я не знал. Можно было протянуть слишком мало и показаться скупым. Слишком много — вызвать удивление или немедленную привязанность всего почтового двора.

Платить, вероятно, следовало не сейчас. Подорожная могла означать, что расчёт уже произведён на станции. Ямщик не просил денег. Значит, кошелёк лучше оставить в кармане до прямого требования. Это решение имело универсальную ценность: не отдавать деньги, пока их у меня не попросили.

Впереди зазвонил колокольчик другого экипажа. Наш ямщик ответил криком и направил лошадей ближе к краю улицы. Мы разъехались почти вплотную. В окне встречной кареты мелькнуло женское лицо, затем шляпка и поднятая занавеска. Женщина посмотрела на меня, я машинально кивнул. Не знал, требовался ли поклон, но полноценный поклон в движущейся карете мог закончиться третьим ударом затылка. Женщина скрылась. Первая встреча прошла без разоблачения. Я решил считать это хорошим началом.

Дома стояли уже почти без промежутков. Между деревянными фасадами появлялись каменные. Над дверями висели вывески, возле ворот ждали телеги, вдоль улицы двигались пешие люди. Пыль лежала на подоконниках, листьях и одежде прохожих. День сохранял тепло, однако через приоткрытое окно тянуло прохладой.

Я выпрямился и сразу почувствовал спину. Она болела после дороги так убедительно, что образ утомлённого путешественника не требовал дальнейшей работы. Иногда отсутствие контроля становилось лучшей подготовкой. Куда именно мы ехали, я всё ещё не знал. Подорожная вела до города, но не до дома Михаила. Значит, сначала должен быть почтовый двор или станция, где меня встретят либо откуда придётся отправлять весть о прибытии.

Спросить у ямщика можно было, но вопрос «Куда вы меня везёте?» звучал плохо. Лучше было уточнить то, что пассажир мог не знать после долгого пути.

— На почтовом дворе задержимся? — спросил я.

Ямщик повернул голову.

— Как вещи снимут.

Ответ сообщил больше, чем ожидалось. Нас встречали либо на дворе имелись люди, которые займутся багажом. Затем мне, вероятно, потребуется другой экипаж.

— За мной должны приехать?

— Должны.

— От Михаила Андреевича?

Я впервые произнёс имя вместе с отчеством. Оно нашлось на письме, и теперь пригодилось.

Ямщик пожал плечом.

— Мне не сказано.

Я начал составлять порядок первой минуты. Не выходить из кареты прежде, чем откроют дверцу или станет ясно, что этого ждут от меня. Не отдавать документы первому человеку, который назовёт мою фамилию. Сначала узнать, кто он и от кого приехал. Если назовёт Михаила — спросить, ожидает ли дядя дома. Если назовёт другого человека — выяснить его отношение к Михаилу.

Багаж не выпускать из виду, но и не пытаться тащить сундук самостоятельно. Молодой дворянин, только что прибывший из Америки, мог быть необычным. Молодой дворянин, волочащий собственный сундук по почтовому двору при наличии служителей, рисковал оказаться необычным не в ту сторону.