"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 10

Я проверил ручку дверцы. Она двигалась туго. Хорошо. Случайно выпасть перед первой встречей не удастся. Потом пригладил волосы ладонью. Результат в стекле оценить не получилось: пыль и движение делали отражение старше, младше и подозрительнее одновременно. Я оставил лицо в покое. Первой задачей было не произвести прекрасное впечатление — первой задачей было не произвести необратимое.

Карета свернула к широким воротам. Ямщик крикнул — из-за ворот ему ответили. Створка ворот уже была открытой, лошади рядом с ней замедлили шаг. За воротами оказался просторный двор. У стены стояли несколько экипажей; служители водили по двору лошадей, переносили тюки и дорожные сундуки. Здесь пахло сеном, дёгтем и конюшней. Копыта лошадей стучали по утоптанной земле, звякали пряжки на упряжи. Звонкий голос громко потребовал освободить проезд. Наш экипаж остановился. Я остался сидеть. После долгих часов езды в карете я попал в место, где каждый знал, что ему делать — каждый, кроме меня.

В первые секунды никто не обратил на меня особого внимания. Служитель подошёл к лошадям, другой оглядел багаж. Ямщик спустился и заговорил с человеком у ворот. Всё происходило без моего участия и тем самым напоминало прежний мир чуть больше, чем хотелось признать. Потом я заметил мужчину возле пустых дрожек. Он не занимался лошадьми, не переносил вещи и не разговаривал со служителями. Просто стоял у стены и следил за экипажами, входившими во двор. При виде нашей кареты он сразу выпрямился. Ямщик посмотрел в его сторону и указал кнутовищем на моё окно. Мужчина снял картуз и пошёл к дверце, заглянул в окно.

Лет ему было около сорока. На его плечах лежала дорожная пыль, на сапогах засохли серые комья, лицо потемнело от солнца. Картуз он снял и держал у бедра, однако смотрел не подобострастно, а деловито. Взглянул сперва на меня, затем на ямщика, потом снова на меня. Вероятно, полученное им описание было коротким: молодой барин, едет из Петербурга, должен прибыть из Америки. При таком наборе признаков сложно было ошибиться в количестве молодых баринов, одновременно возвращавшихся из Америки на один провинциальный почтовый двор.

Я опустил ручку и открыл дверцу.

— Алексей Николаевич Ветров? — спросил мужчина.

Репетиция в карете принесла первый практический результат.

— Да.

Ответ прозвучал сразу и достаточно спокойно. Ещё час назад имя принадлежало документу, теперь на него уже отзывалось тело.

— Фёдор Иванович Лапшин прислал, — сказал мужчина. — Велено вас встретить и доставить к нему.

Имя Лапшина я услышал впервые. Память Алексея на него тоже не отозвалась, поскольку отсутствовала целиком и не делала исключений для людей, присылавших за ним экипажи. Мужчина между тем надел картуз и обернулся к багажу, считая главную часть встречи законченной. Нужный пассажир прибыл, на фамилию откликнулся, вещей не потерял. Всё остальное относилось к более высоким должностям.

Я выбрался из кареты. После долгого сидения ноги не сразу приняли вес тела. Пришлось задержаться на подножке и придержаться за дверцу. Встречавший заметил это, но не кинулся помогать. Видимо, рассудил, что молодой дворянин способен самостоятельно справиться с двумя ступенями, а в противном случае имеет право распорядиться вслух. Такое отношение было удобнее заботливых расспросов о здоровье. На вопросы мне пришлось бы отвечать. На ступени можно было просто сердиться.

— Фёдор Иванович Лапшин, — повторил я, поправляя сюртук. — Он ожидает меня у себя?

— Ожидает, барин.

— А Михаил Андреевич?

Встречавший посмотрел не на меня, а на служителей, уже направлявшихся к карете.

— Мне велено отвезти вас к Фёдору Ивановичу.

Ответ был построен аккуратно. В нём находились я, Фёдор Иванович, поручение и будущая поездка. Михаила не было.

Я подождал. Молчание часто заставляло человека добавить то, что он сначала решил не говорить. В прежней жизни этот приём хорошо действовал на переговорах. На губернского извозчика он не подействовал вовсе. Мужчина позвал двух работников почтового двора, указал на сундук и стал следить, как они снимают ремни.

— Михаил Андреевич находится у Фёдора Ивановича? — спросил я.

— Не могу знать, барин.

Теперь в ответе появился глагол, но ясности он не прибавил. Я мог настаивать и, вероятно, добиться третьей формулировки той же мысли. Встречавший отвечал только за доставку. Семейные обстоятельства пассажира не входили в полученное поручение, а добровольно расширять круг обязанностей он не собирался. Не лучший источник сведений. Зато надёжный исполнитель.

Почтовый двор продолжал жить без всякого отношения к моим затруднениям. Из конюшни вывели пару лошадей; одна мотала головой и била хвостом по боку. У стены двое мужчин меняли повреждённый ремень упряжи. Служитель в засаленном переднике нёс ведро и расплёскивал воду на сухую землю, отчего пыль на несколько секунд темнела, а затем начинала высыхать с краёв. Из открытой двери тянуло сеном, навозом и горячей пищей.

Мои вещи тем временем переносили к дрожкам. Большой сундук подняли вдвоём. Встречавший меня мужчина остановил работников, заставил переставить сундук ближе к середине и сам проверил ремни. Меньшую дорожную сумку я оставил при себе. Она содержала паспорт, письмо Михаила, дневники и американский каталог — всё, что пока отличало меня от молодого человека, которого случайно посадили не в тот экипаж.

Я оглянулся на почтовую карету. За последние часы она успела стать единственным предметом, который я знал дольше получаса. Внутри оставались продавленное сиденье, мутное окно и угол, о который я несколько раз ударился. Назвать карету удобной было невозможно. Однако у неё имелись стены, крыша и дверь. За ними можно было рассматривать документы, разговаривать с собой и временно не принадлежать окружающему миру.

Дрожки ничего подобного не предлагали. Открытое сиденье предназначалось для человека, которому нечего было скрывать ни от города, ни от погоды. Мне предстояло сесть туда с дорожной сумкой на коленях и позволить губернскому обществу впервые рассмотреть результат пятилетнего пребывания Алексея Ветрова в Америке. Результат был пыльным и плохо помнил местные улицы.

— Можно ехать, Алексей Николаевич, — сказал мужчина.

Он произнёс имя без малейшего сомнения. Мне пришлось продолжать соответствовать. Я сел. Дрожки оказались уже кареты; колени пришлось держать ближе друг к другу, а край сиденья неприятно упирался под бедро. Багаж закрепили позади. Встречавший устроился впереди, подобрал вожжи и кивнул служителю у ворот. Лошадь тронулась, колёса перескочили через деревянный порог, и почтовый двор остался за спиной.

Глава 4

На улице меня сразу обдало пылью. В закрытую карету она проникала постепенно, находила щели и оседала на одежде с терпением хорошего чиновника. На дрожках посредников не осталось. Пыль поднялась из-под встречной телеги, попала в глаза и заставила меня отвернуться. Извозчик прикрыл рот рукавом, не замедляя движения. Он явно относился к происходящему как к обычному свойству дороги, приблизительно так же, как современный водитель относился к пробке: неприятно, но отменять поездку никто не станет.

— Далеко до Фёдора Ивановича? — спросил я, когда снова смог смотреть вперёд.

— Через середину города, барин.

Ответ предполагал, что середина города мне известна. Требовалось применить одно из приготовленных объяснений.

— Пять лет меня не было в России. Здешние улицы я плохо помню.

Извозчик слегка повернул голову.

— После Америки-то?

Значит, Лапшин сообщил ему не только имя.

— После Америки.

— Фёдор Иванович говорил, что вы из дальних мест едете.

Америка начинала работать ещё до того, как я успел ею воспользоваться. Она заранее объяснила отсутствие, долгую дорогу и, возможно, любые будущие странности. Главное было не злоупотреблять готовым преимуществом. Хорошее объяснение теряло цену, когда его предъявляли по каждому поводу.